Головна Головна -> Твори -> «Пробы» Рафаэля

«Пробы» Рафаэля



С другой стороны, Рафаэль, выдав «Пробы» в 1580 р ( И-II книги) и переиздав их еще четыре раза — 1582, 1587, 1588 г. (дата еще одного издания не установлена), у издание 1588 г. внес близко шестисот дополнений и впервые включил третью книгу, а потом в так называемый бордоский экземпляр (это был экземпляр издания 1588 г.) он продолжает вносить новые дополнения и исправление (его недостаточно точная публикация принадлежит к 1595 г., а более точная, какая стала основа для следующих изданий, — до 1912 г.). «Искренняя книга» Рафаэль действительно, будто живое в своей жизни, ее слог не задан и жестко не фиксирован. Очевидно, именно этим объясняется возникновение традиции печатать Рафаэля отрывками. Свобода дополнений, таким образом, превратилась в свободу изъятий. Иначе говоря, «пробам» как текстовому единству присущая та самая «жанровая свобода», что и «пробе» («эссе») как отдельному произведению.

Книгу Рафаэль можно рассматривать как образец художественно-философской прозы. Со временем, пусть это будут философские повести Вольтера или философский роман XX ст., в этой группе жанров утвердит тот самый, что и в М., принцип построения произведения: героем такого произведения становится идея, а сюжетом — «испытание» этой идеи. Наследуя монтенивское эссе «О педантизме», всех людей можно поделить на «специалистов» («педантов»), «дилетантов» и «концептуалистов». Рафаэль — мыслитель, который формулирует и подвергает испытанию свои идеи, несомненно, концептуалист, и в этом его особое значение для читателей следующих эпох.

Рафаэль с его концепцией человека стал интересный каждому, поскольку решил самую сложную проблему философии человеческого существования: противоречивую природу человека он нашел и раскрыл в самом себе. Самоанализ, приподнятый в ранг метода философского познания, продемонстрировал Рафаэль свои особые эвристические возможности в осмыслении сущности человека, такие возможности которые никакими другими способами не подлежат безусловному перенесению в философскую доктрину.

При этом Рафаэлю удалось избегнуть Сцилли и Харибди в проблеме человека. Он не упал в солипсизм, у признание своего «я» за единую реальность, а между тем французский философ и врач XVII ст. К. Брюне, который выходил с похожих к монтенивських установок, фатальным способом пришел к этой бессмыслице (А. Шопенґауер имеет смысл, что утонченных солипсистов можно найти разве что среди сумасшедших). Но Рафаэль, возражая безмерные претензии человека, не присоединяется и богословской традиции осуждения человека («О, никчемная гнусность человеческого положения, в мерзкое положение человеческой никчемности!» — читаем в трактате Иннокентия III «О пренебрежении к человеку, или о никчемности человеческого положения», написанному между 1194 и 1195 г.). Рафаэль вообще являются чужими крайностями во всем. Он обнаруживает удивительную в свое время веротерпимость.

Религиозный фанатизм неприемлемый для Рафаэля, как неприемлемые инквизиции, пытка, «охота на ведьм». «Ни одна вражда, — пишет он, — не может приравняться к христианской. Наша ревностность творит чудеса, когда она согласовывает с нашей склонностью к ненависти, жестокости, тщеславию, алчности, злославию и восстанию… Наша религия создана для устранения недостатков, а на самом деле она их защищает, кормит и возбуждает» (II, розд. XII). Но и безверие испытывает от французского мыслителя такого, же осуждения, атеизм для него есть «учения страшное и противоестественное, которое и вдобавок едва вкладывается в человеческой голове через присущую ему наглость и распущенность…» (II, розд. XII). Хотя можно заметить, что такое энергичное осуждение есть не до конца искренним: возложение надежд на веру не помешает нашему скептику рационалистически размышлять о невозможности чудес в будничной жизни: от повествований очевидцев от таких чудес у него «уха вянут» (III, розд. XI). Я человек с умом грубоватым, — говорит Рафаэль, — со склонностью ко всему материальному и правдоподобному» (там же).

Это мерцание идеи ни в одном случае не может быть сведено к беспринципности Рафаэля, хотя неоднократно в течение столетий давало повод к произвольности в его толковании. В зависимости от ориентации комментатора ,Рафаэль бывал и добрым католиком, и стопроцентным атеистом, и защитником науки, знание, которые приобретается на практике, и агностиком, который возражает достоверность любого знания. Но любая попытка одноизмерного прочтения, Рафаэль свидетельствует о лицеприятии комментатора, а не Рафаэль. Когда в «Диалогах мертвых и нововременных лиц» Б.Фонтенель предоставляет Сократови в паре Рафаэля, то уже этим французский скептик упрощается, ведь вся оригинальность этого мыслителя в том, что диалог происходит в нем самому.

Основу такого мировоззрения и дает Рафаэль, углубление у самого себя, самосозерцание и самоанализ. Наверное, здесь еще нет той меры самораскрытия, которую — не без влияния М. — определяет себе Ж. Ж. Руссо в своей «Исповеди». Рафаэль сообщает нам бесконечное количество деталей о своем самочувствии, о том, как он переносил, например, почечнокаменную болезнь, или о том, что он охотно одевался во все черное или во все белое, что вздрагивал при наглом выстреле, и как-то упал из коня… Французский литературный критик Г. Лансон, пересчитывая массу таких деталей, все же обнаруживает, что Рафаэль как-то забывает представить себя советником парламента, приказным, и этим «прибавляется последняя черта нашего философа: тщеславие в его надежной форме, дворянское тщеславие разбогатевшего буржуа Поля – Сон не без иронии делает замечание похожесть Рафаэля с мольеривским Журденом, мещанином-шляхтичем.

Все же, наверное, эта маленькая слабость не преуменьшает личности Рафаэля, а, наоборот, дополняет естественную человечность его образа. Больше того, она целиком соразмерна с его личными домогательствами лишь на какое-то среднее место в обществе, ни в одном случае не на вершине его, но и ни в одном случае не на его наиболее низкой ступеньке. Здесь нет жизненного принципа, быть серостью. В Рафаэле «срединность» личности в общественных связях снова выступает средством скептического ума, который ограждает самого себя от крайностей личностной активности, как и подневольности. Это, таким образом, особое человеческое право, которое обеспечивает его достоинство.

Д. Дидро удачно назвал скептическое отношение к человеческому познанию «весами Рафаэля», но или не следует было бы видеть эти «весы» в значительной мере в том «обычном», сниженном «я», что защищает философа от крайностей «сверхчеловека». Наверное, Вольтер, Дидро, Руссо и другие энциклопедисты эпохи Просвещения были настолько ослепленные достоинствами скептического монтенивского метода и его психологизмом в изображении человека, которые недооценили философского значения для мыслителей той сниженной личности, которую он демонстрирует, прежде всего, на собственном примере. Менее захваченный Рафаэль русский философ А. Лосев относительно этого, когда подчеркивает: «Едва ли мы ошибемся, когда скажем, что у Рафаэля в очень яркой форме выражено послабление самочувствия человеческой личности, которая ее задавливает и безусловная растерянность перед существующим хаосом жизни… взгляды Рафаэля — это сплошная критика возрождения титанизма…»

Или не здесь кроется философская подпочва самой формы «Проб», того, что, как делал замечание О. де Бальзак, Рафаэль начинается и заканчивается в каждой своей фразе? Заметим, что их беспорядочный характер всегда смущал его последователей и давал оппонентам повод для критики. Г. Шаррон, ученик Рафаэля, свою работу «О мудрости» строит «почти» за Рафаэля: отличие от М. — во внедрении сурового порядка в структуру и в изложение своих взглядов. Французский просветитель XVIII ст. Э. Б. Кондильяк энергично заявляет, что «не хотел бы быть обреченным на то, лишь бы всегда читать лишь писателей, похожих на Рафаэля. Как бы там не было, порядок наделен преимуществом: он нравится более постоянно; отсутствие порядка нравится лишь изредка, и совсем нет правил, которые бы обеспечивали ему успех. Итак, Рафаэль весьма удачливый, когда на его судьбу припал успех, и было бы весьма самоуверенно стараться подражать его». Столетием позднее французский литературный критик Г. Лансон с определенной заносчивостью писал, что «Рафаэль лучше нашпиговал, чем обогатил свою книгу… многочисленными дополнениями…», что «заголовок иногда касается незначительного места в разделе, иногда же не имеет ни одного отношения к нему», что монтенивская фраза «поразительно неорганизованная» и «относительно этого Рафаэль является безусловным регрессом во французской прозе».

Но все-таки лишь этим обстоятельством в Рафаэле дело не исчерпывается. Антититанизм «для себя» — за признание особой парадигмы большой личности «для других» — не мог не вести к другому представлению о порядке, о благоустроенности в интеллекте и духовной жизни частного лица как человеческого типа. Макявелли трагически жертвует моралью монарха ради единства народа и силы государства. И подпочва для этого — не в сверхчеловеке, а в сверхчеловеческих требованиях, где личности монарха: в нем воплощенная государства; и моральный выбор ограничивается государственным интересом (а не соображениями личной пользы или личной выгоды монарха как частного человека).


Загрузка...



Схожі твори: