Головна Головна -> Твори -> Отображение борьбы за независимость в испанской литературе

Отображение борьбы за независимость в испанской литературе



Впрочем, этот поступательный период продолжается недолго: уже в половине VIII века, начавшееся разложение центральной дамасской власти и крупная победа, одержанная Карлом Мартелом, породили внутреннюю деморализацию среди африканских и азиатских народов, значительно охладив их воинственный пыл, но в это время создается кордовский халифат, которому суждено было просуществовать около трех веков (756-1031). Под благодетельным правлением первых халифов, оставивших о себе бессмертную память, Андалузия быстро достигает небывалого расцвета, тем более изумительного, что ее цивилизация является каким-то блестящим метеором среди непроглядной тьмы, окружающей все остальные европейские нации; Кордова – это не только главный город великого государства, это умственный центр народа, стремящегося к достижению мирового значения.

Чтобы окончательно порвать со всеми азиатскими преданиями, Калиф Абдэррахман, посредством невиданной роскоши, блеска и великолепия, старается привлечь в свою столицу всех, кого религиозное чувство в те времена страстного поклонения святыне, a иногда и простое любопытство, побуждало предпринимать самые дальние путешествия, не останавливаясь ни перед какими трудностями. Соорудив ту дивную мечеть, что и поныне приводит в восторг всех ценителей истинного искусства, он возвел Кордову в достоинство святого города, поставил ее в духовном мире народов наряду с Римом и Меккой.

В тоже время наиболее стойкие из защитников испанской независимости, те, что не хотели сменить религию своих отцов и подчиниться чужеземной власти, – несмотря на широкую веротерпимость, быстро сменившую y аравитян их первоначальный фанатизм, – удалились на север полуострова и там нашли себе убежище в Кантабрийских горах. Сначала они поселились на возвышенностях Астурии и Леона, a потом спустились в долины Кастилии, где, вместе с независимостью, сохраняли в течение целых веков свою веру, свои законы и все обычаи, существовавшие в древней Испании до нашествия варваров. Главным врагом аравитян в этой вековой борьбе является духовенство: униженное, свергнутое с высоты богатства и почестей, оно всеми зависящими от него средствами старается возжечь в народе непримиримую ненависть к победителям, неустанно побуждает его к отмщению, к беспощадной борьбе, к пренебрежению собственной жизнью ради святого дела, и эти усилия приносят свои плоды: среди несчастий и лишений, побежденные проникаются мало-помалу тем самым фанатизмом, что так еще недавно обрушился на них всею тяжестью в лице аравитян; дух прозелитизма, религиозной нетерпимости, мрачными тенями ложится на характер испанского народа и на его литературу.

Вскоре после распада кордовского халифата, начинается быстрое возрастание могущества Леона, Кастилии и Аррагонии; окончательное торжество христианства является уже только вопросом времени, с каждым днем победы его расширяются, захватывая все новые и новые города. Однако, вмешательство трех великих африканских племен – альморавидов в XI веке, альмоадов в XII и меринидов в XIII, – надолго еще затягивает решительную развязку.

Наконец час настал: мусульманская цивилизация всюду отступает перед могучим натиском христианского знамени. Валенсия, Толедо, Кордова, Севилья, Кадикс – последовательно вырываются из рук аравитян, хотя отчаянные попытки сопротивления и происходят еще в течение двух веков то в цветущих долинах Дуэро, то под стенами Гранады, то под защитой снежных вершин Сиеры-Невады. В этот период крайнего напряжения сил, мавританский гений в последний раз вспыхивает ярким пламенем потухающего огня в дивных созданиях Альгамбры и Генералифа; но ни высокая степень просвещения и совершенство художественного развития не спасли мусульман от беспощадного фанатизма гидальго, борьба могла закончиться только полной гибелью одного из противников, и аравитяне пали. Последний удар нанесла им Изабелла Кастильская; после взятия Гранады в 1492 г., те из побежденных, кто не могли покинуть Испанию, подверглись всем последствиям неумолимой ненависти своих врагов.

В этот семисотлетний период непрерывной борьбы испанский язык не переставал совершенствоваться, он принял уже определенные формы более чем за два века до взятия Гранады. Горячо отстаивая свою независимость, все эти потомки кельтиберов, римлян, готов не забывали своего родного языка, сумели сохранить его среди гор и скал, куда бежали от ненавистной власти аравитян. A когда счастье перешло на их сторону, когда, пользуясь разъединением врагов, они шаг за шагом начали обратно отнимать свои земли, там зазвучала снова их родная речь, но уже торжествующая. И высшее духовенство, и священники, и монахи говорили по прежнему на том чистом латинском языке, на котором написан Forum judicum, a миряне, – все, без различия сословий, – и вельможи, и солдаты, и простые граждане сохраняли свое национальное смешанное наречие, устоявшее, как мы видели, даже  против наплыва готов.

Тем не менее, влияние аравитян на испанский язык не осталось бесследным и произвело в нем еще большее вырождение. Как ни сильна была ненависть христианских племен к религии Магомета, как ни ревниво оберегало свою национальность коренное население Иберийского полуострова, прежнее народное наречие все-таки не устояло от вторжения в него множества восточных и африканских слов. Один из лучших испанских лингвистов, подробно изучивший кастильский словарь, утверждает, что в нем насчитываются тысячами иностранные слова то греческого, то азиатского, то африканского происхождения, введенные, очевидно, аравитянами. Торжественность восточной речи, блеск и яркость ее образов, высокопарная вычурность выражений должны были прийтись, как нельзя более, по вкусу и по характеру сынам Андалузии, так что, слившись снова с католической монархией Кастилии и Аррагонии, они, сами глубоко зараженные азиатским духом, привили его и всей остальной испанской нации.

Уже с половины XII века, этот латино-готский язык, с сильной примесью восточного, начинает заменять собой более или менее чистую монастырскую латынь, он проникает мало-помалу не только в обиходную национальную речь, но и в самые важные политические и административные акты. Альфонс VII пишет на нем свои хартии, Овиедо и Авилесу, несколько позднее, в 1206 г., Альфонс VIII Кастильский и Альфонс IX Деонский, заключают на нем свой торжественный мирный договор. Еще через пятьдесят лет язык этот уже становится кастильским, он служит основанием для перевода знаменитого кодекса forum judicum, и на нем же воспевают поэты славные подвиги своих национальных героев. Эту эпоху можно считать рождением нового испанского языка, ему оставалось только установиться, принять определенные законы и сделаться общим для всей нации.

Помимо указанных нами элементов, из которых сложился кастильский язык, некоторые исследователи придают еще важное значение его соприкосновению с другими наречиями по ту сторону Пиренеев. Отрицать, безусловно, это влияние означало бы противоречить действительности, но и преувеличивать его тоже не следует. Такие частные, или мимолетные отношения различных племен, как брачные союзы, посольства и прохождения вооруженных отрядов через страну, не могли произвести коренных изменений в языке, особенно при общем низком уровне цивилизации того времени. Круг умственной деятельности каждого тогда был крайне ограничен, читали мало, и, только при совместной жизни двух народов, – один мог проникнуться духом другого и воспринять его свойства.

Точно так же исторические данные противоречат теории Г. Ренуара, этого провансальца систематика, полагающего, что после падения римской империи во всей католической Европе образовался один общий, основной язык – романский, от которого уже впоследствии произошли все современные южно-европейские языки. В Испании, например, не трудно определить ту демаркационную линию, где провансальское и тулузское наречия встречаются с кастильским. Несомненно, что первые были распространены на очень значительной территории севера и востока Пиренейского полуострова, так как влияние их сохранилось еще и поныне на всех языках различных племен, населяющих берега Средиземного моря, – каталонском, валонском (langue d’oil), майоркском и других. Наиболее выразительный из них, лимузенский, – долго оспаривал y кастильского право на исключительное господство в Испании. В то время, как по воле Фердинанда Святого переводился Forum Judicum на общепринятый кастильский язык, Яго-Завоеватель, король аррагонский, повелел своим придворным историкам записать все важнейшие события его царствования на лимузенском наречии.

В этих двух исторических памятниках первообразы современного испанского языка являются нам совершенно различными, a так как с ХШ века можно проследить уже с несомненной точностью постепенное развитие слова в обоих государствах, то мы легко убеждаемся, что хотя в каждой стране, где господствовал латинский язык, неизбежно слагались смешанные наречия, которые, пожалуй, и можно назвать романскими, но слагались неодинаково; их коренное, национальное несходство уже само собой отрицает существование универсального романского языка, образовавшего будто бы все наречия южной Европы.





Схожі твори: