Головна Головна -> Твори -> Краткое изложение произведения «Поэма о Сиде»

Краткое изложение произведения «Поэма о Сиде»



В герое названной поэмы нам представляется два лица: Одно, действительно существовавшее во второй половине XI века, o чем свидетельствуют как христианская, так и мусульманская летописи, вполне согласные между собой во всех главных эпизодах его жизни.  Настоящее имя этого воина-героя было Родриго Диас, сохранился даже его брачный договор (cartas de arrhas) с доньей Хименой, дочерью Диего, графа Асиурийского. Когда именно родился он, правда, неизвестно, относительно же времени его смерти имеются вполне точные сведения.  Другое лицо, – герой легендарный, созданный воображением всех кастильских поэтов; это Сид Кампеадор, жизнь которого переполнена самыми невероятными, баснословными и часто противоречивыми приключениями, в нем соединяется все, что только есть возвышенного, благородного в человеческой природе, но вместе с тем ему не чужды, ни заблуждений, ни даже страстей и пороков своего времени. Сид, на арабском языке значит эмир, вождь; одаренный богатырской силой, мужеством, отвагой, справедливостью, он одинаково внушает повиновение своей воле, как мусульманам, так и христианам.

Campeador, в точном значении слова – боец, воитель, но в более широком смысле это олицетворенный гений военного дела, – глубоко сведущий, всегда бодрствующий, безошибочно определяющий время и место решительных битв. Нередко он является предводителем какой-нибудь вольной шайки удальцов, которым горные ущелья служат укреплением, a домом – цветущие долины.  Дон Родриго, умерший в 1099 году, более трех веков оставался неисчерпаемым  источником вдохновения для тех патриотов поэтов, что на все лады воспевали торжество Креста и унижение двурогой Луны. В его лице испанский народ прославлял свои собственные подвиги, он видел в нем Ахиллеса в войне, полной еще больших превратностей, еще более упорной и продолжительной, чем Троянская.

Со времен Корнеля, французы привыкли видеть в Сиде только выразителя страстной любви, соединяющей его с Хименой, да горячего сыновнего чувства, в силу которого он становится мстителем за своего отца, убийцей графа Гормаза. Но не таким явится перед нами этот поэтический образ, если мы взглянем на него с другой, более широкой точки зрения: воинственный пыл, гордая замкнутость, непреклонная воля, независимость под видом покорности, – вот что представляет его живым символом слагающейся национальности со всеми ее характерными чертами.

Таков Сид, созданный фантазией поэтов, потому-то он и был излюбленным героем испанцев, что они узнавали в нем самих себя: отважный гверильеро, без страха говорящий правду земным царям, глубоко презирающий изнеженную придворную аристократию, признающий одно только истинное величие, – величие геройства; с гордым челом, с обнаженным мечом, всегда являющийся первым среди битв, вооруженной рукой отнимающий себе богатую добычу, и в тоже время – идеальный семьянин, горячо любящий жену и детей, – разве не таким остается и поныне кастильский гидальго, полный господин самому себе, который не смотря на весь свой религиозный фанатизм и самоотверженную преданность монархической идее, все-таки ставит выше всего свое личное достоинство.

Правда, как лицо историческое, дон Родриго Диас является верным рыцарем своего короля, но и тут, – посмотрите, с какой смелостью он говорит перед Альфонсом VI, когда, по поручению кастильских вельмож, требует торжественной клятвы от будущего государя в том, что он не принимал участия в убийстве своего брата, короля Санчо, которому должен был унаследовать трон.

Вот как передает нам этот факт епископ Пруденций Сандовальский в своих летописных сказаниях:

“Когда король взошел, чтобы все его видели, дон Родриго Диас предстал перед ним и, раскрыв священную книгу, заранее положенную на алтарь, потребовал произнесения клятвы над нею. Альфонс VI беспрекословно возложил на нее руки, и дон Родриго сказал ему: король дон Альфонс, мы требуем от вас присяги в том, что вы не были причастны к убийству вашего брата, короля дона Санчо, ни прямо, ни косвенно. Если же убийство совершено вами, и вы не сознаетесь в нем, или откажетесь оправдать себя клятвой, то заслужите той самой смерти, какой погиб ваш брат. Тогда не только гидальго-кастильянец, но и всякий простолюдин, даже пришлец из чужой земли, – будет вправе убить вас”.

“На эту речь король и рыцари единогласно отвечали: Аминь”.

“Тогда снова возвысил голос Родриго Диас: вы призваны дать нам клятву в том, что убийство государя совершено не с вашим участием и не по вашему внушению. Король и рыцари ответили: Аминь. В случае ложной присяги, или отказа от нее, – продолжал Родриго, – вы не минуете той же смерти, какой погиб ваш брат. Тогда последний простолюдин вправе убить вас, будь он не гидальго, даже не кастильянец и не леонец, a пришлец из чужой земли”.

“И король, бледнея, промолвил: Аминь”.

“В третий раз повторил Родриго те же самые слова, на что король и рыцари снова ответили: Аминь”.

,,Но королю уже стало не в мочь владеть собою раздраженный смелостью дона Родриго, он гневно сказал ему: Родриго Диас, к чему этот дерзкий допрос? Нынче ты гордо пытаешь меня, a не позже, как завтра, станешь униженно лобызать мою руку”. Родриго отвечал: “Если вы вознамеритесь поступить со мной несправедливо, то есть другие земли, где умеют ценить гидальго по их истинному достоинству. Нет, вы не уклонитесь от чести в отношении ко мне, если хотите, чтобы; я, оставался вашим верным вассалом”.

“Король однако ж не забыл смелых речей Родриго и уже никогда не питал к нему искреннего расположения”.

“Обличенные, верховной властью не терпят свободного духа в своих подданных”, – добавляет от себя летописец.

Как же далеки от исторической правды те отношения кастильского короля к его приближенным, которые представляет нам Корнель в своей знаменитой трагедии!

Самым драматическим эпизодом во всей поэме является брак двух дочерей Сида с графами Каррионскими. Мы должны хоть мимоходом, остановиться на этом эпизоде, потому что здесь выступают на первый план семейные чувства, влагаемые испанской нацией в душу ее героя, и, поставленный лицом к лицу с родовой аристократией, он особенно ярко выражает превосходство личных доблестей над мнимым значением, так называемой, благородной крови.

Сид не отказывается от повиновения королевской власти, но вместе с тем он всей душой принадлежит народу. Независимый дух гидальго, всеми презираемая чернь, даже униженные и побежденные мусульмане находят в нем горячего защитника против своеволия и хищнических стремлений придворной знати. Кроме того, он по преимуществу человек дела, т. е. друг труда и противник всякой праздности. Когда ему приходится являться во дворец, он с гордым презрением относится к изнеженным фаворитам, не стесняясь, высказывает им самую резкую правду, чем и возбуждает к себе тайную ненависть, с примесью невольного страха

В поэме, король Альфонс, ради политических расчетов, замыслил соединить браком двух дочерей Сида с двумя из своих верных вассалов, графами Каррионскими, и оба они, хоть и не охотно, подчиняясь воле своего государя, отправляются в Валенсию, – в этот обширный, прекрасный город, что еще недавно был отбит y мавров мечом Кампеадора и отдан кастильской державе. Там они видят, невольно сознают унижающее их превосходство этого народного героя, которого должны назвать своим тестем, и y обоих зарождается глубокая ненависть к нему. Но, как низкие трусы, они обращают свое мщение не на сильного, a на вверенных им жен, и, после совершения брака, вместо того, чтобы ввести их в свои дома полными госпожами, покидают беспомощными среди пустыни, вдали от родного дома, без всяких средств к существованию, даже без одежды.

Такое поругание заслуживало кары, и тут-то проявляет Сид все свои душевные качества.

При первой вести o нанесенной ему кровной обиде, он чувствует глубокую, безмолвную скорбь, a потом со всей силой своего горячего, страстного темперамента принимает бесповоротное решение. С той минуты – непоколебимо твердый, неумолимый, он уже не остановится, не отступит от правой мести, пока не покарает виновных и не смоет пятен позора со своих безвинных дочерей.

Как в этом эпизоде, так и во всей поэме выступает на первый план то отличительное свойство испанской литературы, что характеризует ее с самого возникновения. Это не красота, не грация, не изящество, a напряженная сила выражения чувства. Придать наибольшую мощь всякому душевному движению, выразить страсть глубокую, бурную и в тоже время сдержанную, сосредоточить все свои способности на проявлении мрачно-могучего национального духа, вот, к чему стремилось поэтическое творчество испанского народа.

Эти-то создания народной фантазии, основанные на вековых преданиях, и представляют в совокупности то целое, что известно под названиями Поэмы и Романсы o Сиде. Имена их авторов никому неведомы, только судя по различию отдельных частей поэмы, можно предполагать, что в составлении ее участвовало, по крайней мере, четверо стихотворцев различных эпох. Но такое предположение не имеет за собой никаких точных фактов, и нам кажется более вероятным, что y этой эпопеи не было своего Гомера. В ней каждый стих, полный непосредственного чувства, является как бы созданием целого народа, это не единичное творчество, a совокупная работа бесчисленных умов, страстное напряжение коллективной мысли, проникнутой духом борьбы и стремящейся пробудить этот дух во всей нации изображением славных подвигов ее героя и перспективой богатой добычи, которой можно овладеть только с оружием в руках.

Здесь не следует искать ни определенного плана, строго выдержанного во всех подробностях, ни логических выводов, это просто ряд разнообразных сцен и событий, ничем не связанных между собою, кроме одного и того же главного действующего лица, являющегося всюду. Такой характер поэмы лишает ее всякой аналогии с Илиадой, или Энеидой и, напротив, сильно приближает к нашим эпическим песням (chansons de geste) o Роланде и к северной Поэме o Нибелунгах с ее духом древнего германизма.

Можно даже сказать, что эти Romanceros послужили для своей эпохи тем, чем современная пресса служит для настоящих обществ. В них испанский народ XII и XIII веков выражал свои горячие стремления, изливал самые задушевные чувства и мысли; в них мы находим такие яркие черты нравов и всей внутренней жизни исчезнувшего общества, каких не найдем в научных исследованиях даже самых талантливых и добросовестных историков.

В самом стихосложении нет еще ни правильности, ни изящества. Поэтическое искусство видимо пребывает в младенческом состоянии, чуждом всякого понятия o строгой гармонии. Музыкальный такт стиха едва уловим, окончания или совсем лишены созвучия, или ограничиваются его слабым подобием.

Количество слогов также не всегда одинаково: в ином стихе их не более двенадцати, в другом насчитывается до двадцати восьми, a если случайно является при этом правильная рифма, то выраженная мысль, как бы укрепленная ею, действует еще сильнее.


Загрузка...



Схожі твори: