Головна Головна -> Твори -> Рукописи не горят

Рукописи не горят




Во-первых, с того обстоятельства, что нормальный быт из нашей жизни окончательно утекает, убегает, исчезает – чему свидетельство не только пустые полки магазинов, но невероятное общее оголение, обеднение беспредельно политизированной действительности. Во-вторых, появление искусства, “мстящего лицемерам”, – неожиданное возникновение внутри “высокой” культуры “низовой”, пробивающей себе дорогу отнюдь не только в разгуле “масскульта”, но и в поэтике, построенной на игре с китчем (кинематограф Киры Муратовой, живопись Л. Звездочетовой, В. Комара и Л.Меламида, поэзия Д. Пригова, Т.Кибирева; возникновение группы “куртуазных маньеристов”…).

Советская культура всегда пыталась выставить “низовую” за дверь – но она упрямо влетала в окно, занимая души и сердца миллионов наших сограждан, украшающих свои бедные жилища не плакатами с усатыми рабочими и партийными функционерами, а картинками с котятами, фарфоровыми собачками, ковриками с бровастыми оленями и свинюшками-копилками. И сегодня эту “низовую” культуру – жестоких и цыганских романсов, картинок из-под конфет с бумажными кружевами, зайчиков и плюшевых мишек – новая поэтика внимательно рассматривает, ища в ней не столько новую эстетику, сколько изуродованную, но выжившую человечность. В фильме К. Муратовой “Астенический синдром” толстая мамаша в цветастом байковом халате, съев тарелку щей, вынимает золотой саксофон и играет на нем прекрасную мелодию (звучащую поистине странно – в комнате, завешенной кричащими ковриками, тесно заставленной пошлой мебелишкой). И мелодия взмывает к небу – так же, как мелодии романсов в прозе Татьяны Толстой.

Прозу Л.Петрушевской и Т.Толстой наша литературная критика, упорно тяготеющая к поискам “культурных гнезд”, зачислила по ведомству “другой литературы” – вкупе с прозой Вен. Ерофеева, Е. Попова, В. Пьецуха или С. Каледина (у каждого из критиков список варьируется). Я полагаю, что от “другой” прозы эта проза качественно отличается своим пессимистическим артистизмом (или – артистическим пессимизмом, можно и так).
Это не “чернуха” С. Каледина, Л. Габышева или А. Терехова – центральный жанр авторов “перестроечной” прозы, простодушно полагающих, что выразительность самой нашей действительности не нуждается в добавочных эстетических приемах.

Это не “жанр маразма” – рассказов и повестей Е. Попова и В. Пьецуха, с их “героями-мудаками”, по верному определению М. Эпштейна; писателей, тяготеющих скорее к сюрреализму, иронически использующих “цитаты” хрущевско-брежневского периода как некий общий китчевый “совковый” текст.

Это не соединение нашей повседневности с космическими процессами, не поиски глобальной, мистической зависимости, – идущие еще от А. Платонова (”Над Россией стояла глубокая революционная ночь” – “Чевенгур”). Главной темой прозы Л. Петрушевской и Т. Толстой становится смерть: не случайно один из последних циклов, опубликованных в “Литературной газете”, Петрушевская назовет “Реквиемы”, и не случайно погибают, умирают, вымирают в финале почти все герои (героини) Толстой. Вымирают – или спят, дремлют наяву, впадают в летаргию (мотив снов и сновидений – один из центральных у Толстой). Кинокритик Д. Попов в разборе фильма К. Муратовой (”Искусство кино”, 1990, № 3) определил состояние социальной агонии общества, изображенного в “Астеническом синдроме”, как “клиническую смерть”. “Эсхатология Муратовой… карнавальна, абсурдистски вывернута,- замечает критик. – … Выморочный быт становится страшнее смерти”.

И у Петрушевской – особенно в пьесе-рассказе “Изолированный бокс”, где по очереди выговаривают себя две раковые больные, – быт тоже страшнее смерти: “Тридцать пять лет только дают лежать на кладбище, потом ликвидируют. Только Марусю к нам вложат, опять перетасовка. Бульдозером сровняют с лицом земли. Новостройку построют, храм Спаса на костях”.

На каком языке это может быть выражено, кроме языка китча?






Схожі твори: