Головна Головна -> Твори -> Подражание французским классикам в творчестве испанских авторов

Подражание французским классикам в творчестве испанских авторов




Влияние двора на испанское общество во все времена было так велико, что воцарение Бурбонов после революции, возведшее на престол Филиппа V, не замедлило отразиться и на литературе. С той поры вкусы разом изменяются: в Мадриде привыкают видеть все прекрасное, великое, изящное, грациозное, исключительно лишь в созданиях наших писателей века Людовика ХIV, и по одной из тех странных аномалий, какие нередко встречаются в истории, испанцы в тоже время не признают в своих национальных авторах тех самых красот, которые y них же заимствованы французскими классиками. Вдобавок еще, Испания особенно высоко ставит те из наших произведений, что наиболее резко противоречат ее исконным предрассудкам и мировоззрению.

В течение всего XVIII века эта мода остается господствующей в испанской литературе. Нет сомнения, что она сильно тормозила развитие национального творчества, но с другой стороны ее влияние было благотворно: оно послужило освобождению испанской речи от напыщенности и манерности, введенных в нее поэтом Гонгора в конце ХVI века. A до какой степени заразительно действовал этот так называемый гонгоризм, можно увидеть уже из того, что даже такие крупные силы, как Сервантес, Кальдерон, Квеведо, не могли совершенно освободиться от него. Существовала целая школа этого вычурного красноречия, были установлены точные правила его, считавшиеся обязательными до самого воцарения Филиппа V.

Увлечение французскими классиками разом положило конец гонгоризму, и реакция была так велика, что испанские поэты почти без всякого протеста подчинились новым правилам Буало, специально изложенным для них доном Игнасио де Лухан (1739).

И вот с этой поры лирическая поэзия в Испании принимает строгий, сухой, прямолинейный характер, отличающий наших писателей первого периода империи, – Делилля, Фонтана и других, прежняя живость изложения и горячая страстность испанских авторов исчезают совсем.

Вместо живописных драм Золотого века, на мадридской сцене появляются исключительно подражания французским трагедиям. Правда, один из видных литераторов этой эпохи, Гарсиа де ля Гуэрта, пытается противодействовать такому прискорбному отречению от национальной славы, и вначале его критические статьи производят некоторое впечатление на публику, но, по какому-то странному противоречию, он сам же неожиданно выступает с трагедией, написанной во французском вкусе, и публика рукоплещет, встречает его таким энтузиазмом, какого еще никогда не удавалось ему возбуждать своими самостоятельными произведениями. В результате получается не ослабление, a еще большее развитие французского духа, который достигает, наконец, своего апогея в комедиях дона Леандро Моратина, имевших огромный успех. И действительно, со стороны изящества, необыкновенного такта, чувства меры, словом, того художественного чутья, с каким этот талантливый писатель сумел пересадить на испанскую почву сам характер мольеровского творчества, – не оставляет нам желать ничего лучшего: его Si de las Niñas (Да молодой девушки), Mojigata (Дицемерка), El Viejo y la Ni fia (Старик и молодая жена), и другие, были и останутся восхитительными снимками того условного мира, каким, к великому сожалению, слишком часто ограничиваются наши лучшие писатели времен Людовика ХIV. Леандро Моратин точно так же берет лишь малую часть общества, a не рисует его в целиком, поэтому комические мотивы не вызывают здесь ни искреннего смеха, ни горькой усмешки, зритель только спокойно улыбается, но во всех этих диалогах так много ума, вкуса, изящества, что невольно поддаешься обаянию и не желаешь освободиться от него.

Самой блестящей стороной испанской литературы ХVIII века бесспорно остается критика. Лишь только один из преемников Филиппа V, ожесточенный враг иезуитов, – Карл III, немного ослабил стеснительные условия печати, появилось одновременно несколько писателей, одушевленных искренним желанием показать своей нации, куда она идет, и в какой паутине предрассудков, невежества, мрака заставляют ее жить. Вот в чем заключалась задача отцов Фейхоо, Исла и друга графа де Аранда – Мельхиора де Ховельянос.

В произведениях отца Фейхоо нет ничего особенно выдающегося, – в них гораздо больше эрудиции, чем таланта, но o нем все-таки стоит упомянуть хотя бы за ту неутомимую настойчивость, с какой он во всю жизнь не переставал бороться с предрассудками своих современников, давших ему прозвание испанского Баила.

Еще большей смелостью и несравненно большим талантом обладал отец Исла. В произведениях его особенно ярко выделяется один национальный образ, который получил потом широкую известность, это образ манерного проповедника, полного аффектации, претенциозности и напыщенности, скрывающего под светским лоском свое крайнее невежество. Мы считаем не лишним представить здесь этот портрет как рисует его автор в своей Historia del fray Gerundio de Campazas:

“Отец Герундио – декан – проповедник был еще в полном цвете лет, только что переступил на четвертый десяток: сильный, дородный, статный и рослый, – он казался образцом физического развития; все в нем было симметрично и пропорционально, ходил он бодро, держался прямо, даже величаво, благодаря своему округлому животу и высоко поднятой голове. Конусовидность его черепа умерялась искусно зачесанными волосами, ряса на нем всегда была новая, без малейшего пятнышка, и обильными складками ниспадала до самых пят, обувь узкая, изящная; скуфейка шелковая, расшитая тончайшим узором и украшенная кокетливой кисточкой, – произведение или, лучше сказать, плод безграничной преданности благочестивых дам к отцу проповеднику. В сложности это был человек очень привлекательный: он обладал сильной, звучной дикцией с легким грассированием, неподражаемой мимикой, выразительностью жестов, мягкостью в обращении, неудержимо смелым полетом мыслей, высокопарностью слога и необыкновенным талантом рассказывать анекдоты. Он умел, кстати, и пошутить, и посмеяться, вставить острое словцо, привести пословицу, – показать лицом свои богатые дарования. Всего этого было слишком достаточно, чтобы производить чарующее действие не только на чувствительные женские сердца, но даже и на более грубые – мужские. Одни разве камни на мостовой могли еще не поддаваться его обаянию”. “Да, это был один из тех изысканных проповедников, что при упоминании o святых отцах, или евангелистах, никогда не позволят себе назвать их собственными именами из опасения вульгарности. Для отца декана, например, евангелист Матфей был ангелом истории, Марк – святым тельцом, Луку он называл божественной кистью, Иоанна – орлом Патмоса, пророка Иеремию – багрянцем Белена, a св. Амвросия – медоточивыми устами. Когда же ему приходилось говорить на какое-нибудь евангельское событие или подкреплять свои слова самим текстом, он никогда не ограничивался обычным указанием, как напр. Ioannis capite dêcimo tertio, или Mathoei capite dêcimo quarto, нет, как это можно! Ведь он не какой-нибудь субботний проповедник, и потому непременно выразится так: Evangêlica lectione Mathoei vel Ioannis capite dêcimo quarto, a иногда, что бы вышло еще эффектнее, сделает такую перестановку: Quarto dêcimo ex capite… И надо было видеть, с какой величавой грацией, каким округленным жестом, он поднимал при этом правую руку и засовывал два пальца между шеей и воротником своей рясы, как бы для того, чтобы придать большую свободу движениям головы. Еще две-три прелюдия, и отец Герундио окончательно настраивал себя на вдохновенный лад: он простирал руки, порывисто, всем корпусом подавался вперед, словно намереваясь соскочить с кафедры, надувался от сильно втянутого воздуха, сверкающим, презрительным взглядом обводил свою аудиторию, и наконец из уст его вырывался тот неопределенный гортанный звук, что разом напоминал и чихание человека и ржание лошади. В такие торжественные дни он с удвоенным старанием занимался своей внешностью: тщательно брился, выравнивал и зачесывал волосы короной вокруг головы, все средства употреблял, чтобы придать себе самый привлекательный вид, a выйдя на амвон и пробормотав краткую молитву, вдруг выпрямлялся во весь рост вынимал из левого рукава ярко-цветной шелковый платок, встряхивал им и громко сморкался, хоть в этом не ощущалось никакой надобности потом, тем же размеренным движением он снова прятал платок в рукав и, бросив на собрание полугневный, полупрезрительный взгляд, торжественно провозглашал: Прежде всего, да будет восхвален и прославлен… A заканчивал так: Иже в первоначальном существе воплотившийся и вочеловечившийся и проч. Без такого вступления и таких заключительных слов отец декан никогда не произнес бы своей проповеди даже перед самим апостолом Павлом. Все y него было заранее приноровлено, рассчитано, размерено, хотя пастырские беседы его неизменно оставались лишенными не только ума и вдохновения, но и простого здравого смысла”.

Сильно ошибется тот, кто примет отца Герундио за какой-нибудь исключительный тип: напротив, при тогдашних условиях, – испорченности нравов, невежестве и сильном развитии гонгоризма, такие модные проповедники на испанских кафедрах попадались сплошь и рядом. Гораздо реже можно было встретить действительно честного, серьезного и талантливого пастыря, a в невежественных фанатиках недостатка не было, они составляли большинство.

Мельхиор де Ховельянос был другом графа де Аранда, Кампоманеса, Кабарруса, Мониньо, и вместе с ними принадлежал к числу тех замечательных людей, что в царствование Карла III пытались вдохновить своих соотечественников великими идеями, волновавшими в то время Францию под влиянием энциклопедистов. Поэт, политик, законовед и драматург, – Ховельянос с одинаковым увлечением отдается как искусству, так и науке, он говорит o театре, составляет проекты аграрных законов, касается высших вопросов литературной критики и политической экономии, – словом, он не только мыслит сам, но и заставляет вдумываться во многое своих легкомысленных современников. Не многих, конечно, пришлось убедить ему, но и той малой доли избранников было уже достаточно, чтобы идеи его не затерялись среди блестящей пышности и жалкого ничтожества двора Карла IV. В 1808 году, когда нация впервые поднимет голос за свою независимость, эти идеи отзовутся еще во всей своей силе.

В другом месте мы уже имели случай подробно говорить обо всем, что было странного и противоречивого в политике Князя Мира – министра Годоя, преобладающая деятельность которого лучше всего характеризует царствование Карла IV. Этот тщеславный временщик не был систематическим гонителем умственного движения, возбужденного в испанском народе Карлом III и его друзьями, иногда он покровительствовал просвещению, но так как все его заботы были сосредоточены на том, чтобы не допускать в обществе даже и мысли o каких бы то ни было либеральных учреждениях, то покровительство его оказывалось исключительно ученым педантам да бессодержательным буколическим поэтам и переводчикам. A все, что могло пробудить народ от летаргии, возвратить ему хоть немного жизни и крови, – все это давилось и преследовалось без всякой пощады.

Вот при таком-то порядке вещей, в конце XVIII столетия пальма первенства достается в руки поэта дона Люиса Мелендеса Вальдеса. Высшая публика с энтузиазмом зачитывается его приторными эклогами и пасторалями, даже все представители печатного слова, корифеи литературы, заменяют свои настоящие имена пастушескими. Так сам Мелендес подписывался Батило, маэстро Гонзалес преобразился в Делио, Ховельянос – в Ховино, и этот смешной маскарад продолжается вплоть до страшного пробуждения в 1808 году.

Напрасно мы стали бы искать в литературе этого периода отражение нравов и жизни испанского общества, ничего подобного мы не найдем ни в поэзии Мелендеса, ни в научных произведениях, поощряемых правительственной субсидией. Голая, неукрашенная действительность проглядывается только в маленьких пьесках-пословицах плодовитого комического писателя дона Рамона де-ля Крус, стремящегося перенести на испанскую сцену плутовской мир XVII и XVIII веков. От произведений его так и веет тем особым специфическим запахом разложения, что исключительно свойственен испанской почве: да и могло ли родиться на ней что-нибудь лучшее? Полусгнившее дерево не приносит здоровых плодов, и общество времен Годоя и Карла IV должно быть именно таким, каким оно является в сонетах де ля Круса.






Схожі твори: