Головна Головна -> Твори -> Первый период абсолютизма и его влияние на литературу

Первый период абсолютизма и его влияние на литературу




Лишь только события 1814 г. вернули Фердинанда VII на его престол, как весь Пиренейский полуостров снова погрузился во мрак, еще более глубокий, чем во времена правления министра Годоя. С восстановлением инквизиции и клерикального режима – все, что было темного, гнусного и убийственного при старых порядках, выступает снова на сцену во всеоружии власти. Драматическое искусство падает, печать задыхается под тяжестью цензуры, журналы или приостановлены, или запрещены, всякое свободное слово, всякая живая, трезвая мысль считаются равносильными измене, публике опять преподносятся одни только духовные книги, да жития святых. Казалось, что искра, вспыхнувшая на мгновение в 1808 году, погасла, не оставив о себе ни малейшего следа.

Новые философские тенденции XVIII века нашли было убежище за стенами университетов, особенно Саламанкского, где после долгого и упорного сохранения старых традиций, почувствовалась наконец наибольшая потребность в обновляющем духе наших энциклопедистов. Вот почему в 1807 году, при составлении общей учебной программы министром Кавальеро, именно саламанкские профессора своим энергичным протестом добились некоторых уступок в пользу просвещения.

Конституция 1812 года установила в принципе самую широкую организацию испанских университетов но, к сожалению, y кадикских либералов не было, ни времени, ни средств осуществить эту важную реформу, им не удалось применить на практике даже общей программы 1807 года и университеты так и остались при своей прежней обособленной рутинной жизни.

Фердинанд VII рад был найти такой порядок вещей, который надолго обеспечивал невежество в стране, он, конечно, не думал вводить конкурсное начало при избрании профессоров, проектированное программой 1807 года, или вообще способствовать улучшению учебного дела. В продолжение шести лет, следовавших за возвращением из Валансэ, не было издано ни одного, даже самого ничтожного пособия университетам, хотя, вследствие разорительной войны и общего объединения наций, они сильно нуждались в правительственной поддержке. Мало того, непрерывное систематическое гонение удалило с многих кафедр наиболее талантливых людей, и саламанкский университет за то, что имел дерзость выступить с заявлением в пользу конституции, разом лишился двенадцати своих лучших профессоров, замененных потом креатурами духовенства и папского двора. Таким образом, один из наиболее влиятельных учебных центров Пиренейского полуострова утратил всякое значение для испанской молодежи.

И действительно, чего можно было ожидать от просветителей юношества, которым прямо ставилось в обязанность не давать простора его разуму, уничтожать всякую самодеятельность в своих учениках и стремиться к тому, чтобы одна слепая вера в пределах, установленных исконными предрассудками, наполняла все их существование?

Понятно, что при таких условиях на университетский диплом стали смотреть, как на простую формальность, необходимую для получения той или другой должности; тут не столько важно было действительное знание, сколько исправное посещение лекций. Впрочем, даже и это не представляло безусловной необходимости, так как для доказательства своевременной явки в университет требовалось только удостоверение самих же студентов; a разве трудно было каждому из них найти между своими друзьями и товарищами определенное правилами число свидетелей? При такой постановке учебного дела, юношество по большей части оставалось без всякого образования, и высшие государственные должности – судебные, административные, церковные, – замещались или недоучками, или круглыми невеждами, вся заслуга которых состояла в наружном благочестии да преданности королю.

В этот мрачный период истинные друзья науки и литературы находились не в университетской среде: так, мы видим, что в 1817 году кафедра математики ставится на конкурс коммерческой палатой Бильбао, и эту кафедру три года подряд занимает бывший член севильской академии, Альберто Листа, изгнанный оттуда за французский дух своих убеждений, но потом, в качестве профессора и критика, игравший большую роль в возрождении своего отечества.

В Мадриде несколько молодых людей, в том числе Хиль-и-Сарате, будущий реформатор испанских университетов, составили было небольшой кружок с целью взаимного обмена трудами на поприще науки и литературы. Но темная полицейская власть тотчас же вмешалась и разрушила эту невинную ассоциацию, так как в те времена ей всюду чудились антиправительственные заговоры и покушения, даже в простых физических опытах.

Вообще преследования и гонения были тогда в полном ходу: Мартинес де ля Роза заключен в тюрьму, Аргуэллес – в крепость на острове Майорке, Квинтана томится в изгнании; все они ищут облегчения неволи и ссылки в напряженном умственном труде, но, разобщенные со своими согражданами, уже не могут защищать благих начинаний Кортесов. Поэт Мелендес умирает на чужбине; один только Гальяно почему-то оставлен на свободе и посвящает всю свою энергичную деятельность организации заговоров.

Во весь этот шестилетний период (1808-1814) испанский театр находится в самом плачевном состоянии; в Мадриде его спасает от полного запустения лишь великий талант актера Майкеза, сумевшего своей артистической игрой поднять трагедию на небывалую до тех пор высоту. От чрезмерной ли строгости цензуры, или от неустановившегося еще колебания между образцами классической школы и старой испанской, только драматические писатели этой эпохи не создают ничего самостоятельного. То они ограничиваются переводами плохих французских трагедий начала XIX века, то бесчисленными переделками на разные лады Аларкона, Морето и Рохаса. Лишь одному удалось выделиться из общей бесцветности, – это молодому поэту Анжело де Сааведра, хотя и его произведения не были еще в ту пору запечатлены действительной оригинальностью; первое из них, Атольфо, было запрещено цензурой, но две другие трагедии Аллиатар и Лануза доставили ему популярность сначала в Севилье, a потом и в Мадриде.

В 1820 году новый энергический толчок на время освободил испанский народ от нестерпимого гнета. Когда после событий 8-го и 9-го марта, король решился дать клятву в верности конституции 1812 г., нация наивно поверила ему и серьезно возмечтала, что ей удалось одним ударом завоевать себе свободу с правильными конституционными учреждениями.

Печать должна была первая воспользоваться новым свободным движением мысли, так как в эту трудную минуту ей предстояло наметить общий тон, став во главе прогрессивного шествия нации. Действительно, влияние ее оказывалось тем сильнее, чем меньше она встречала препятствий, и чем полнее было ее внутреннее содержание, накопленное за время вынужденного молчания в течение предыдущих шести лет.

К чести испанской печати в этот момент оживления надо сказать, что она выступила с полным пониманием всей важности предназначенной ей роли и с первых же дней достигла высоты своего призвания. Между многочисленными органами, появившимися за этот период, особенно выделяется Miscellanea (смесь), издаваемая Ксавье де Бургосом, человеком умным, практичным, с хорошо развитым литературным вкусом и со страстным желанием ввести в свое отечество все способы французской администрации, o которой, мимоходом сказать, он имел несколько преувеличенное понятие. Огромный успех этих летучих листков побудил Бургоса преобразовать свое издание в большой журнал El Imparcial, где, при горячем участии таких сотрудников, как Себастиан де Миньяно, он стал проповедовать необходимость широкого просвещения для своих соотечественников, так далеко отставших от современного им образованного мира.

Другие, не менее замечательные люди пошли по его следам, и совокупными силами Альберто Лист, Эрмосилльи, Миньяно, Галлего и других создался почтенный, объемистый сборник из 17 томов, изданный под заглавием El Censor. Правда, мы встречаем здесь большое количество переводных или компилятивных статей из тех французских писателей, что с особенной энергией ратовали в ту пору за идеи Конта, Дюнуайе, Сэйя и даже Анри Сэн-Симона – представителя социалистического направления. Но отсутствие оригинальности в этом литературном сборнике нисколько не умоляет его пользы, особенно если принять во внимание, что Пиренейский полуостров более, чем всякая другая страна, нуждался в элементарном разъяснении основных идей XIX века, в настойчивой популяризации их. И какой плодотворной могла бы оказаться деятельность названных авторов, какое широкое распространение получила бы идея свободы, если бы она только могла быть понята испанским обществом! Но, к несчастью, среди такого населения, как мадридское, состоявшее из попов, куртизанов, чиновников да военных, трудно было найти адептов для учения, приноровленного к людям, живущим мирной промышленной жизнью.

Число читателей оказывалось недостаточным для поддержания всех периодических изданий, рождавшихся после революции 1820 года, и многие из них погибали, едва успев возникнуть; другие же, утрачивая мало-помалу всякое иное значение, становились лишь простой ареной для борьбы политических страстей.

Так, за несколько месяцев до появления французских войск под начальством герцога Ангулемского, вся испанская печать представляет собой уже одно сплошное поле битвы. Даже наиболее влиятельные журналы, те, что так недавно еще выделялись своим серьезным, трезвым направлением, увлечены теперь общей свалкой, они уже не рассуждают, не поучают, a волнуют и действуют зажигательно. La Tercerola (Листок) например, el Zurriago (Бич) напрягают все силы, чтобы только разгорячить умы, воспламенить страсти; и однако мы не можем осуждать безусловно такую перемену в характере литературных органов: они лишь приняли вызов и по необходимости должны были энергично взяться за оружие, потому что клерикальная партия или приверженцы так называемого апостолического направления, смотревшие до тех пор на газеты, как на листки современных известий да полицейских объявлений, сознали наконец могучее действие прессы и стали наполнять свои издания другим, более опасным материалом. Вместо календарных сведений o градусах тепла, o церковных праздниках, сообщений o номерах выигрышных билетов, или o купле и продаже, y них появились специально-политические органы, – правда, редактируемые всегда грубо и бездарно, но зато с глубоким знанием духа испанских читателей. Невежество и предрассудки, эти мрачные стимулы, коренящиеся в недрах народа, давали им силу задерживать торжество разума, защищая от его вторжения свое излюбленное царство тьмы.

Увлеченные борьбой, и патриотические общества усвоили себе мало-помалу такую же циничную неразборчивость в средствах. Сначала там преобладали люди вполне достойные и талантливые ораторы, как например, Гальяно; потом их сменили заурядные говоруны с узкими, эгоистическими взглядами и стремлениями. Таким образом, после несомненных услуг, оказанных народу в деле распространения благотворных идей и в развитии красноречия, эти общества стали какими-то публичными рынками, где, чем грубее, обиднее и неприличнее были речи, тем вернее вызывали они дружные рукоплескания.

Торжественное патриотическое празднество, устроенное в Прадо на другой день после 7-го июля, сразу ввело в моду всевозможные пиршества с политической окраской, и это нововведение оказалось более благоприятным для литературы, чем прежние клубы: среди оживленных собраний часто являлись искусные импровизаторы и своими блестящими стихами, примененными к обстоятельствам, возбуждали дружное сочувствие, иногда и горячий энтузиазм.

A между тем давно осознанная потребность в полной реформе учебного дела была так настоятельна, что кортесы уже в 1821 году занялись составлением новых законов об общественном образовании, и если бы эти законы осуществились тогда же, влияние их не замедлило бы отразиться на будущем страны, но, к несчастию, за неимением средств, прекрасно составленные планы так и остались на бумаге.

Впрочем, стремления лучших людей того времени все-таки принесли некоторые плоды, и реформа, неосуществленная в обширных размерах для всего народа, была применена в частности для  высших классов общества. Несколько выдающихся умов основали коллегию под названием Сан-Матео, с широкой либеральной программой в духе современных идей. Первому директору этой коллегии и вместе с тем профессору трех факультетов, Альберто Дисту, посчастливилось собрать вокруг себя множество молодых людей, одушевленных страстным желанием снова возжечь угасающий светильник испанской цивилизации. Этот безукоризненно честный человек, непоколебимо стойкий в своих убеждениях и полный благоразумной умеренности, несмотря на сильную наклонность к доктринерству, заимствованную им от Ройе Коллара, на нетерпимость к увлечениям всякого рода и на слишком враждебное отношение к нарождавшемуся романтизму, – все-таки бесспорно займет одно из почетных мест в истории своей страны. Ученый, поэт, философ и критик в одно и тоже время, он сделался как бы центром всей умственной силы Испании, всего, что составляло гордость и литературное богатство страны: под его влиянием развились и первостепенные писатели – Эспронседа, Патрицо де ля Эскозура, Вентура де ля Вега, Рока де Тогорес, – и талантливые полководцы, и дипломаты, и другие крупные государственные деятели, являвшиеся впоследствии главными двигателями парламентской жизни.

Необычайный успех коллегии Сан-Матео, разумеется, должен был возбуждать сильнейшее недовольство в апостолической партии; поэтому, с падением конституции, лишь только войска герцога Ангулемского вступили в Мадрид, – новое клерикальное правительство закрыло коллегию в тот же самый день.

O драматическом искусстве за это время почти не стоит упоминать, так мало оно содействовало общему прогрессу: великому артисту Майкезу не нашлось достойного преемника, и трагедия, утратив с ним свою последнюю опору, пала сама собой. К тому же и публика, давно охладевшая к театру вследствие цензурных строгостей, не возвращалась туда и теперь; товарищества актеров на главных сценах впадали в уныние; напрасно ставили они драмы и комедии, запрещенные прежде, публика оставалась к ним равнодушной, всецело отдаваясь горячему увлечению операми Россини, только что вошедшими в моду и поднимавшими целую бурю восторженных похвал во всех заграничных журналах и газетах.

Для удовлетворения этой новой потребности столичной публики, нужна была совсем иная организация театрального дела, т. е. другие исполнители, другая обстановка, другие сцены, более обширные, чем те, какие существовали в Мадриде. Все это, конечно, не могло обойтись без огромных затрат и далеко не соответствовало скудным средствам прежних артистических товариществ, так что вскоре они были вынуждены ликвидировать свои дела и разбрестись в разные стороны. В то же время и многие писатели, исключительно посвящавшие себя созданию драматических пьес стали пробовать свои силы кто в журналистике, кто на трибуне, стараясь достигнуть иными путями того успеха, в котором отказывал им театр.






Схожі твори: