Головна Головна -> Твори -> Новый вкус в литературе – “gusto picaresco”

Новый вкус в литературе – “gusto picaresco”




Я полагаю, что у нас  уже достаточно выяснился основной характер испанской нации. Полная энтузиазма, с горячей верой, с неодолимой жаждой быстрого обогащения, с непомерным честолюбием и стремлением к преобладанию, она, заодно с своими первыми государями из австрийского дома, – Карлом V и Филиппом II, – ринулась в политику приключений. Сначала ее усилия увенчались полным успехом: испанская пехота долго не знала себе соперников в Европе, a великие полководцы, искусные дипломаты, замечательные государственные люди, выходившие из Мадрида, упрочивали господство Испании в Нидерландах, Неаполе, Сицилии, Португалии и в вице-королевствах американского континента. Пока эта политика борьбы, победы, случайностей, оставалась торжествующей, значение Мадрида естественно возрастало, в него со всех концов стекались громадные богатства, приобретенные, впрочем, более хищничеством, чем путем коммерческой, или промышленной деятельности. Но кастильские граждане, упоенные успехом, видели перед собой одну только блестящую сторону. Будущее казалось им полным такой славы, такого благоденствия, что они уже не считали нужным воспитывать своих детей в прежней суровой школе труда, находя это унизительным, появились новые потребности, новые вкусы, новые взгляды на жизнь, a вместе с тем и в самом характере народа совершилась печальная перемена: выгодная должность в какой-нибудь из завоеванных европейских стран, получение права на владение землей или рабами в Америке, по милости какого-нибудь вице-короля, – вот что становилось целью всех честолюбивых стремлений гордых испанских гидальго.

Поэтому, когда, на исходе царствования Филиппа II, период успехов и процветания сменился периодом упадка и обеднения, когда безденежье давало себя чувствовать даже в королевской казне, истощенной громадными затратами на вооружение, испанская нация вдруг очутилась в фальшивом положении промотавшегося богача, хватающегося уже за всякое средство, лишь бы вернуть свое благосостояние. Эта характерная особенность общества не замедлила, конечно, отразиться и в литературе, создать в ней тот новый род, что известен под названием picaresco (от слова picaro – плут, мошенник).

При том печальном социальном положении, когда приходилось всеми путями изыскивать средства к жизни, – ловкость, изворотливость, интрига, – начинают играть преобладающие роли. С одной стороны являются авантюристы высшего полета, которым, при помощи вельможных родственников и покровителей, удалось, так или иначе, достигнуть цели своих честолюбивых стремлений: с другой – молодые гидальго, – ловкие, блестящие, высокомерные, исключительно возлагающие все свои надежды на благосклонную улыбку какой-нибудь влиятельной дамы, или на меткий удар своей шпаги. A вокруг всех этих случайных удачных людей кишит бесчисленный рой стряпчих, писарей, маклеров, актрис, целый мир дельцов и всевозможных проходимцев, ищущих только случая поживиться за счет пороков и страстей богатых сеньоров, или быстро обогащенных ими дам. Еще ниже – на самой последней ступени общественной лестницы образуется густой слой альгвазилов, нищих, разбойников, воров, и всякого сброда праздношатающихся лентяев, но сметливых, находчивых и в тоже время полных самых низких страстей. Оторванные от труда той же горячкой быстрой наживы, они все глубже и глубже погружаются теперь в омут пороков и преступлений.

В течение целого века это растлевающее действие ажиотажа не перестает проникать во все слои общества, a так как одновременно Испании приходится заносить в свои летописи одни только неудачи да потери, то положение страны ухудшается с каждым новым царствованием. Начиная от Филиппа III (1598-1621), именем которого управлял суеверный кардинал де Лерма, и следующего за ним Филиппа IV (1621-1665), не выходившего из-под влияния своих фаворитов и наложниц, Испания постоянно клонится к пропасти, a при царствовании Карла II (1665-1698) зло принимает уже изумительные размеры.

Многие историки называли Испанию XVII века страною необычайных богатств. Это глубокое заблуждение. Гораздо вернее было бы называть ее страною голода.

От 1600 до 1700 года нищета неотступно царит в низших слоях испанского населения, и эта нищета настолько сильна и всевластна, что омрачает даже общественную совесть. Народ завидует богатствам, изобилию промышленных голландцев и англичан, они возбуждают в нем алчность, но y побежденного воина уже отнята возможность добычи. Что же ему остается делать? Увы, иного исхода нет, помимо грабежа, разбоя, обмана, мошенничества.

Вот какими условиями создался роман picaresco. Он возник из самой жизни испанского общества в ту пору, когда национальный дух авантюризма достигал в нем своего апогея под влиянием слагавшегося целыми веками пренебрежения к здоровому труду. Произведение Лесажа “Жиль-Блаз де Сантилльяна” так же верно отразило этот дух, как отражается нашими современными романистами ажиотаж, охвативший французское общество с 30-х годов настоящего столетия.

Доискиваясь, кому принадлежат первые опыты в этом роде испанской литературы, мы должны остановиться на одном из выдающихся лиц XVI века, на Уртадо де Мендоза, авторе Истории Гранадской войны. В годы своей молодости, Мендоза решил написать небольшую книжку под заглавием Приключения Лазарильо Тормесского. Здесь главный герой, сначала вожак слепого нищего, последовательно переходит в услужение к различным хозяевам: к священнику, дворянину, монаху, продавцу индульгенций и прочим. Так, выводя на сцену характерные образы из тех паразитов общества, что исключительно промышляли интригой, мошенничеством, лицемерием, обманом, – автор обнажает много тлетворных язв, уже начинавших в то время разлагать общественный организм. Эта книга, наверное, была бы конфискована инквизицией, если бы Мендоза сам не принадлежал к числу сильных мира; но, благодаря знатности его имени, она миновала первое препятствие, a затем сразу достигла громадного успеха, проложила путь для нового направления литературы, которое принял и Сервантес, написав прелестную новеллу Rinconete y Cortadillo, полную философского смысла.

После такого начала, Матео Алеман прямо уже ставит себе задачей воспроизвести все классы испанского общества в царствование Филиппа III. В своем романе Гусман Альфарачский выводит на сцену всех авантюристов Мадрида и Севильи: офицеров, нахально-кичливых, но вечно страдающих безденежьем, Алкальских студентов с той пошлой мещанской средой, где они проживают в качестве нахлебников, всякого рода должностных лиц, злоупотребляющих общественным доверием, ловких аферистов, создающих себе кредит, без возможности, даже без малейшего намерения заплатить. Эта книга имела тоже огромный успех и в продолжение шести лет выдержала двадцать семь изданий.

На ряду с Лазарильо Тормесским и Гусманом Альфарачским могут быть поставлены: Дон Маркос Обрегонский Висенте Эспинеля, История жизни великого плута Паоло Сеговийского дона Франциско де Квеведо, и Хромой Бес Люиса Велеса де Гевара. Вот эти-то произведения и послужили Лесажу материалом для его неподражаемого романа Жиль-Блаз, так верно отразившего в себе картину падения испанской нации XVII века, все глубже и глубже погрязающей в омуте порока.

Много было толков и прений o том, самостоятельное ли это произведение Лесажа, или только удачный перевод с какой-нибудь испанской рукописи? Мы смело можем ответить утвердительно на первый вопрос: известно, что Лесаж, если и не жил сам в Испании, то, благодаря Лионскому аббату, имел o ней самые точные сведения и мог деятельно следить за ее литературой. Все названные произведения, очевидно, были хорошо ему известны, так что даже можно прямо указать, из каких именно источников он черпал основные идеи, подробности, очертания лиц. Поэтому Жиль-Блаз, оставаясь вполне самостоятельным писателем, все-таки должен быть отнесен скорее к испанской, чем к французской литературе. Это один из совершеннейших и наиболее законченных образцов того особого нравоописательного рода, что получил, как мы упоминали, название picaresco.

Из числа выдающихся представителей этого жанра, предшественников Лесажа, мы назвали дона Франциско де Квеведо, остановимся же на нем несколько далее, как на крупном явлении в испанской литературе.

В течение своей долгой жизни (1580-1645) Квеведо был страдающим свидетелем быстрого падения родной нации, мельчавшей с каждым днем все больше и больше. Ученый филолог, отважный воин, замечательный поэт, глубокий политик и государственный человек, он по своим традициям и качествам принадлежал еще к той великой эпохе, когда кастильская молодежь была достойна преобладания, к которому так горячо стремилась, но чем дальше, тем для него становилось яснее, что все эти заглохшие доблести стали уже анахронизмом для его современников. Тогда, посредством горькой сатиры и тонкой иронии, он пытался пристыдить общественную совесть и вернуть ее к прежней более чистой и возвышенной атмосфере. Но это было напрасным усилием: его сатиры, послания, эпиграммы только смешили публику, не производя на нее ни малейшего влияния. Она слишком глубоко увязла в тине порока и пошлости, чтобы помышлять об улучшении своих нравов, само слово реформа было уже ненавистно испанским сеньорам, и всякое упоминание o существующем безобразии раздражало их. Поэтому Квеведо, как и многим другим подобным ему деятелям, пришлось много страдать за свою проповедь. Четыре года он геройски выносил ужасное заточение в подвале – около сточной ямы, и это окружило его имя неизгладимым светлым ореолом. Относительно произведений Квеведо, мы можем только сказать, что они ему доставили меньше известности и славы, чем сама его жизнь. Это были по большой части полемические стати в форме сонетов, од, посланий и сатир, для потомства же труднее всего дать верную оценку таким отрывочным умственным работам, что вызываются тем или другим мимолетным впечатлением, раздраженным чувством, преходящей злобою дня. Все это является в настоящем свете только при условии полного, всестороннего знания той среды, тех людей, для которых создавалось, – a кто же может так ясно видеть на расстоянии веков?






Схожі твори: