Головна Головна -> Твори -> Литература в Испании со времени революции 1808 года до смерти Фердинанда

Литература в Испании со времени революции 1808 года до смерти Фердинанда




Безграничная преданность католицизму, при том особом характере понимания его, какой был издавна усвоен испанцами, привела нацию к самым печальным результатам, – к подавлению в ней всякой живой, самостоятельной мысли. Мы уже видели, что даже величайшие писатели этой страны стремятся действовать не на ум, a исключительно на чувство и воображение своих читателей. Мысль в течение многих веков упорно отклоняется от всякой прогрессивной деятельности, она не участвует в решении великих вопросов, выдвинутых эпохой возрождения, религиозные бури, пронесшиеся по западной Европе, только раздражают испанца и вызывают в нем глубокое отвращение ко всякому новшеству. При таких условиях просветительские идеи конца XVIII века не только не могли пробудить энергии в испанском обществе, но даже и проникнуть в него. Правда, благодаря содействию друзей Карла III, творения Вольтера, Ж. Ж. Руссо и наших энциклопедистов еще находят себе прозелитов среди аристократов, сановников и вообще людей обеспеченных, имевших возможность побывать заграницей и освободиться от своих вековых предрассудков. Но влияние этих немногих было так ограничено, что совершенно терялось в общей массе невежества и обскурантизма.

К тому же страх перед инквизицией не дозволял и самым передовым открыто исповедовать свои новые принципы, или изменять свой образ жизни и свои традиционные привычки, поэтому они рассуждали, как философы-вольнодумцы, но исповедовались и причащались, как истинные католики, и ни один из них не дерзнул бы всенародно восстать против того чудовищного идолопоклонства, что и ныне еще в полной силе господствует в Испании. Свободные убеждения простого честного гражданина, руководящегося лишь требованиями разума и высшей справедливости, только едва-едва проглядывают в творениях Моратина и Ховельяноса, народные же массы без всякого протеста всецело подчиняются игу невежества, наложенного на них всевластной клерикальной силой.
Только после движения 2-го мая 1808 года, почти одновременно с восшествием на престол Фердинанда VII, новые течения впервые вырываются наружу и быстро распространяются потом по всему Пиренейскому полуострову. С той поры в испанской нации умы пробудились, и жизнь, полная одушевления, забила в ней ключом.
Если бы условия действительности не были так безысходно тяжелы, a все помыслы народа так исключительно поглощены ожесточенной борьбой за независимость, – Испания наверное ознаменовала бы этот период какими-нибудь крупными созданиями в области науки, искусства и литературы, но, к сожалению, все лучшие молодые силы должны были прежде всего посвятить себя спасению страны, и в нации, захваченной врасплох, не успело созреть ни одного из тех мощных творений, что создают эпоху в исторической жизни народов.

И что всего хуже, что вреднее всего отразилось на последующих поколениях и сделало движение 2-го мая почти бесплодным, это ненормальность самой борьбы: Испания вынуждена была отстаивать свою свободу против страны, служившей до тех пор провозвестницей свободы. Отсюда реакция, полная ненависти ко всему французскому: Вайонская конституция и честные реформационные попытки Иосифа Бонапарта не только энергично отвергаются, но не удостаиваются даже обсуждения, в тоже время произведения Мелендеса и Моратина разом теряют всякую цену и остаются в пренебрежении, потому только, что в них видят подражание нашим великим классикам. Сторонники Фердинанда VII не замедлили воспользоваться этим новым направлением нации, выставляя всеми ненавидимого Годоя главным виновником введения французских нравов; они вдруг воспылали страстью к национальным произведениям золотого века, и если бы этот реакционный дух не встретил сильного отпора, испанская литература легко могла бы совершить добровольное самоубийство.

Но в то время, как она мнила себя свободной от подражания, свергая со своих произведений устарелое иго наших аббатов петиметров и разнузданных версальцев, – философские идеи, распространенные нашими мыслителями ХVIII века, сами собою проникали в лучшие умы, создавая в них целый мир новых принципов, которые рано или поздно должны были возродить Испанию к новой жизни. Глубокое потрясение, вызванное нашествием Наполеона, имело, по крайней мере, ту хорошую сторону, что оно дало возможность лучшим людям овладеть общественным мнением и заставить себя выслушать, не опасаясь противодействия клерикалов.
Тем не менее, трудная задача предстояла этим людям: нужно было создавать целую новую школу, примирять и сливать воедино философские идеи XVIII века с исконными традициями и стремлениями испанского народа, – с его национальной гордостью, любовью к славе, глубоким чувством независимости, с его рыцарскими преданиями, с потребностью верования и постоянной наклонностью к самому необузданному энтузиазму. Пока дело было только в пробуждении патриотизма, в восстании против общего врага, – испанские поэты находили в себе неотразимую силу; их пламенные речи, словно звуки боевой призывной трубы, соединяли потомков Пелайо вокруг общего знамени. Ода на 2-е мая Никазио Галлего останется вечным памятником и самым рельефным выражением того негодования, какое только может испытывать свободный народ, оскорбленный в своей национальной гордости грубой попыткой порабощения при посредстве предательства и вероломства.

Но прошла минута первой вспышки, национальные струны, напряженные до крайней степени, начали ослабевать, наступала пора деятельности разума, a не чувства. Чтобы новые социальные идеи могли проникнуть в жизнь и получить конкретное существование, надо было согласовать их со старыми традициями народа, и тут-то испанские писатели оказались далеко не на высоте своего призвания; они не сумели вовремя порвать с отжившими идеалами и, защищая их, сами ставили себя вне европейской цивилизации. Слишком ревностная охрана превосходства своей расы, боязнь с потерей Америки лишиться источников своих богатств, какая-то вялая нерешительность в борьбе с укоренившимися предрассудками, – все это вместе заставляет их входит в сделку со многими нелепостями. Безусловное восхваление прошлого величия Испании под игом католицизма должно было возбуждать в народе еще большую привязанность к прежним порядкам, соединяя в его понятии идею национальности с фанатическим верованием. Следя внимательно за всем, что говорилось и писалось главными вожаками общественного мнения в период от 1808 до 1814 года, невольно поражаешься тем ложным положением, в какое они ставили себя перед своими современниками: фанатики по религиозной нетерпимости, они находились в постоянном противоречии не только с окружающим, но и с самими собой в них происходил тот нравственный разлад, что и поныне тяготеет над Испанией, все еще ожидающей какого-нибудь исхода. A как было найти его в то время, когда большинство самых просвещенных людей не переступало границ своего отечества и не могло даже иметь понятия о тех смертельных ударах, какие давно уже наносятся положительными науками средневековой теологии и мышлению. Несомненно, что желания этих передовых деятелей были честны, что они все были проникнуты горячим патриотизмом, искренним стремлением к свободе и прогрессу, но лишь только неумолимая логика доводит их до необходимости пожертвовать своими исконными верованиями, отрешиться от мечты o всемирном преобладании, от страсти к завоеваниям и заменить все это царством мира и труда, – y них не хватает решимости, они колеблются, отступают перед заключительными выводами и по прежнему предоставляют свою нацию на волю страстей.

Из всех наиболее влиятельных писателей той эпохи ни один так близко не подошел к цели и не приобрел такой блестящей славы, как Квинтана, этот вернейший отголосок мыслей и чувств своих современников. Он укреплял их энергию в борьбе против общего угнетателя, торжествовал вместе с ними после каждого успеха, страдал после неудач, и в тоже время перед его вдохновенным взором неизменно рисовался излюбленный образ испанского рыцаря-гидальго, верного своему Богу и своему королю. Очевидно, он желал примирить это дорогое его сердцу величие с новыми веяниями, с идеями справедливости, равенства и братства, царство которых провидел в будущем. В своей хвалебной оде Вальмису поэт превозносит распространение оспопрививания в Америке, глубоко негодует на жестокость ее прежних завоевателей, но в тоже время старается оправдать их и не приходит к сознанию необходимости отмены рабства и дарования свободы новому континенту.

Я не виню тебя, родная сторона,
В твоей жестокости, в насилье против брата:
Нет, время лишь одно в том было виновато, –
Оно источник зла, во всем его вина.

Только гораздо позднее, после многих разочарований, понесенных испанскими революционерами, Квинтана решается наконец на горячий протест против папства. Вот как он называет Капитолий в своей оде на книгопечатание:

Вертеп чудовища, что властвует над миром
И безнаказанно в нем рассевает зло.

Испания так долго и так усердно превозносила перед самой собой свое величие в эпоху царствования католических королей – Карла V и Филиппа II, – что теперь y нее не находилось иного идеала государственного строя, помимо того, какой давал ей некогда мишурное благоденствие. Люди, подобные Квинтане, хорошо знакомые с историей своего отечества, казалось, должны бы различать в этой блестящей картине прошлого много темных, неприглядных пятен: поголовную нищету так называемой черни, ее невежество и пагубные последствия неправедно приобретенных богатств, отразившиеся на всей стране. Но это совсем не входило в их задачу: стремясь подвигнуть народ на усиленную борьбу с Наполеоном, они берут орудием для пробуждения энтузиазма воспоминание o славном прошлом и вполне достигают своей цели. Прекрасный дифирамб Квинтаны в честь старой Испании ни что иное, как военный клич, призыв к оружию и борьбе:

Вы помните ли блеск и славу тех времен,
Когда Испания, отчизна дорогая,
Народы под свою державу покоряя,
Им властною рукой давала свой закон?
Когда толпы ее воинственных сынов
Неслись по волнам в неведомые страны, –
Не страшны были им морские ураганы,
Безмолвие саваны и девственных лесов.
Америку в ее дремоте вековой.
Пустыни Африки и Азии долины, –
Полмира взяли в плен гидальго-исполины
И отдали во власть Испании родной.
И суши, и моря сокровища свои,
Что в темных глубинах таились веками,
Открыли для того, чтоб этими дарами
Приветствовать ее – владычицу земли.
Но годы протекли, и грозная судьба
Ей светлое чело позором омрачила:
Глядит она вперед задумчиво, уныло,
И ждет себе оков, как жалкая раба (*).
(* Que era, decidme, la nación que un dia
Reina del mundo proclamo el destino,
La que á todas las zonas extendía
Su cetro de oro y su blason divino?
Volabase á Ocidente,
Y el vasto mar Atlántico sembrado
Se hallaba de su gloria y fortuna.
Do quiera España; en el preciado seno
De America, en el Asia, en los confines
Del África, alli España. El soberano
Vuelo de la atrevida fantasía
Para abarcar la se cansaba en vano;
La tierra sus minêros le rendiá,
Sus perlas y coral el Ocêano;
Y donde quier que revolver sus olas
El intentasê, á quebrantar su furia
Siempre encontraba costas Españolas.
Ora en el ciêno del oprobrio hundida,
Abandonada a la insolencia agena,
Como esclava en el mercado, ya aguardaba
La ruda argolla y la servil cadena.)

И посмотрите, как нация отвечает своим поэтам, как хорошо понимает их мысль, она не только рукоплещет им, но прямо идет на призыв, полная восторженного героизма.
Литературная жизнь испанцев в период войны покидает свои обычные центры, ее нет ни в Мадриде, ни в других городах, занятых французами. В Севилье, Гранаде и Валенсии жрецы науки и литературы смолкли на время, не решаясь высказывать своих мыслей, не впадающих в тон минутного общественного настроения, многие из них, чуждые страстей, волновавших народ, терпеливо ожидали затишья после бури, когда можно будет снова возвысить голос. Севильская академия прекратила свои блестящие собрания, еще недавно такие шумные, оживленные; прежний саламанкский литературный центр, имевший в своей среде не мало талантливых людей, рассеялся сам собой за отсутствием главных членов и уже не возрождался более.

Вся национальная жизнь сосредоточивалась теперь в Кадиксе – военном лагере; лучшая молодежь стекалась туда со всех концов Испании, пополняя ряды правительственных войск и воодушевляя их своим патриотическим энтузиазмом. Одним из таких волонтеров был молодой Анжело Сааведра, получивший громкую известность под именем герцога де Ривас. Став под знамя Кастаньоса на другой же день после 2-го мая, он участвовал в битвах при Туделе, Уклесе и Оканье. Другие, чувствуя себя достаточно созревшими для политической инициативы, тоже стремились в Кадикс, чтобы вступить сначала в Хунту, потом в Кортесы. Здесь-то Аргуэллес и Торенно впервые возвышают свой голос на новой трибуне, являя кастильской расе образцы парламентского красноречия и стараясь внушить ей понятие об ином величии, чуждом разрушительного духа завоевания. Гибкий, красивый и звучный испанский язык, так легко поддающийся выражению страстных порывов, способный более, чем всякий другой, производить возбуждающее действие на массы, являлся могучим орудием не только для крупных ораторов, но и для ловких говорунов, так что публика стекалась слушать эти прения, как лучшую музыку. Гармоничность звуков, стройность периодов, наконец сама новизна удовольствия – в первое время до такой степени увлекали народ, что он даже не замечал и пустоты содержания, увенчивая наименованием «божественного» какого-нибудь заурядного оратора за его туманные, часто неудобопонятные речи.

Но не одна только честь возникновения национальной трибуны выпадает на долю Кадикса, в стенах его впервые зарождается испанская пресса с ее могучим политическим влиянием. Гальяно, двадцатилетний юноша, заставляет бояться своего резкого, язвительного пера и регентов, и всех членов великой Хунты, a Бартоломей Гальярдо своими едкими сатирами возбуждает к себе ненависть всей партии раболепных.

Сильный подъем патриотического духа и гордая уверенность в своем превосходстве давали испанцам возможность не только противостоять врагу, но и относиться к нему с явным презрением. Так, когда французская армия обложила прекрасный город Гадитану, – Серебряную чашу, как называют его андалузцы, – осажденные жители с удвоенной энергией предаются эстетическим удовольствиям. Театры переполняются зрителями, хотя нередко представления должны прерываться от неожиданного вторжения неприятельского ядра. Именно в то время Мартинес де ля Роза вызывал рукоплескания своими первыми пьесами и тем немало содействовал реакции против французского вкуса.






Схожі твори: