Головна Головна -> Твори -> Детство Алексея Толстого

Детство Алексея Толстого




С русской литературой мальчик познакомился рано. В долгие зимние вечера вся семья собиралась в столовой. Александра Леонтьевна вязала, Лёля рисовал или раскрашивал картинки. Алексей Аполлонович читал вслух. Так семилетний мальчик познакомился с произведениями Тургенева, позднее – Льва Толстого, Некрасова. Года через два он и сам начал много читать – снова Тургенева, стихотворения А. К. Толстого, В. А. Жуковского, русские былины. Особенно полюбился Гоголь, «его пышная романтика, его бессмертный юмор, его персонажи, написанные гением художника для вечности, дивная поэзия Украины – это был мир, куда снова и снова с упоением возвращалась душа ребенка» («Книга для детей», 1943). При всей своей любви к книгам и склонности к чтению Лёля рос в тесном общении с деревенскими ребятами. С ними он целыми днями пропадал на реке, помогал на сельскохозяйственных работах – сенокосе, жатве, молотьбе; скакал на лошадях без узды и седла; играл в карты и в бабки; зимой хаживал драться «стенка на стенку»; ряженым ходил по дворам; у знакомых крестьян слушал сказки, побасенки, песни.

Учебные занятия при этом, конечно, страдали. Иной раз Лёля просто удирал от уроков: то спрячется в людской, среди своих приятелей – наемных рабочих (особенно дружил он с пастухом Коряшонком, старше себя на несколько лет); то выкопает на берегу реки в сугробах пещерку и отсиживается там, замаскировавшись изнутри.

–        Он учится только по необходимости. А идеалы его на дворе,- жаловался Алексей Аполлонович Александре Леонтьевне. – Очень уж он привержен к играм.

–        Я, папа, пробовал,- сконфуженно оправдывался сын. – Примусь бодро, сделаю задачи, да как оглянусь, что   затем   немецкий,   цари   всякие, – ну,   отчаяние и возьмет, ничего не могу выучить.

Александра Леонтьевна так объясняла Лёлины неурядицы в учении: «У него неумение, как взяться за дело. Еще я замечала, что он никогда сразу не запомнит. Ему надо урок повторить раза два, три, чтобы он знал, а у него нет усидчивости, он хочет все усвоить сразу, набегом. Прочтет раза два, не углубившись, ему кажется, что он знает, и он вполне успокоен, что выучил урок, а на поверку оказывается, что все у него из головы уже вылетело».

Некоторая доля вины ложилась и на Аркадия Ивановича – человека хорошего, но не очень опытного педагога. Преподавание русского языка, например, чаще всего сводилось к диктовке пословиц, поговорок или каких-нибудь назидательных – и нередко примитивных – фраз. А это начитанному, с сильно развитым соображением мальчику было неинтересно, он отчаян, но скучал, чуть ли не засыпал с пером в руке.

– Этот так называемый «урок русского языка», – сердито говорил жене Алексей Аполлоиович, – просто притупление Лёлиных почти врожденных и чтением и тобою  развитых  литературных способностей.

Пришлось Александре Леонтьевне самой заниматься с сыном русским языком.

Вообще Александра Леонтьевна оказывала большое влияние на складывающийся характер сына. Известная детская писательница того времени, она была и прогрессивным по мировоззрению человеком. И Алексей Аполлонович, и Александра Леонтьевна критически относились к самодержавию, к религии, к реакционной философии, к косности и бюрократизму властей. Александра Леонтьевна пыталась изучать «Капитал» Маркса и работы Плеханова, писала пьесы, переполненные высокими, «программными» монологами. Она научила сына грамоте, занималась с ним русским языком, направляла его литературные интересы. Она же подтолкнула Лёлю на первый самостоятельный творческий опыт: ей очень хотелось, чтобы он тоже стал писателем.

«В одну из зим, – мне было лет десять, – матушка посоветовала мне написать рассказ…- вспоминал А.    Н.    Толстой. – Много    вечеров    я    корпел    над приключениями мальчика Степки… Я ничего не помню из этого рассказа, кроме фразы, что снег под луной блестел, как бриллиантовый. Бриллиантов я никогда не видел, но мне это понравилось. Рассказ про Степку вышел, очевидно, неудачным, – матушка меня больше не принуждала к творчеству»  (Автобиография,   1943).

Однако внешнее равнодушие, которое выказывала Александра Леонтьевна к произведениям сына, было лишь умелым педагогическим приемом. «Ты знаешь, – 1 объясняла она свое поведение Вострому, – что писание ему дается без труда, и если еще восторгаться этим, то он и вовсе не захочет заниматься тем, что сопряжено с каким бы то ни было усилием… Он очень был огорчен, что я отнеслась холодно к его новому сочинению… сказала: «Ничего еще пока не видно, что из этого выйдет, посмотрим, что будет дальше».

С годами желание писать у мальчика усиливалось, но педагогический такт не изменял матери. «Я очень осторожно стараюсь обращаться с его творчеством, ничего не говорю, как делать, а только критикую или одобряю,’- сообщала Александра Леонтьевна мужу спустя несколько лет и пророчески добавляла: – Увидишь, его творчество будет сильнее моего, и мне со временем придется перед ним преклоняться, что я и сделаю с великой радостью!»

Леля очень любил мать, тосковал, когда ей случалось уезжать в Петербург, писал ей письмо за письмом.  Эти совершенно еще детские по содержанию и орфографии письма любопытны как своеобразное свидетельство того, что у будущего писателя с юных лет вырабатывались черты, которые спустя многие годы были свойственны ему как человеку и литератору. Вот девятилетний мальчик сообщает о себе, что он утомился «как черный дворняжка, когда он устанет до смерти и высунет язык».

Однако до поры до времени «просторечие» Алеши Толстого – он уже узнал историю своего рождения и стал носить фамилию настоящего отца – приносило ему немало неприятностей. «Сверстников, в особенности сверстниц, всегда смущали мои простонародные выражения», – вспоминал он позднее. Не очень способствовали они «успехам» мальчика и на уроках русского языка. В 1896 году, сдав экзамены за третий класс, Алеша стал учеником четвертого класса Сызранского реального училища. В реальных училищах того времени физика, математика, химия, естествознание, черчение преподавались в большем объеме, чем в гимназиях. Учеников этих училищ готовили для практической деятельности в торговле и промышленности, а кроме того, их допускали к конкурсным экзаменам в технические, инженерные и коммерческие институты  (но не университеты,  поскольку аттестата зрелости училище не давало).  Через  год  родители  перевели  Алешу в Самар ское реальное училище.

В Самаре мальчику «открылся новый мир»  в книгах Майн Рида, Феиимора Купера, Верна. Пре рии,  индейцы,  следопыты,  всадник  без головы,  борць с   работорговлей,   герои   науки – эта «здоровая роман тика»,   развивающая   смелость   и   открывающая   новые горизонты,  была  особенно  нужна  детям  в  годы  реакции – «унылые   и   бездеятельные   годы   царствования Александра III».

И уже набатным звоном колокола: «Проснитесь, человек бедствует, народ раздавлен несправедливостью»- ворвался в жизнь Алеши Толстого «маленький человек со всклокоченными волосами и голосом, раскатывающимся по Вселенной», – Виктор Гюго.

В городской публичной библиотеке мальчик брал одну за другой книги великого французского писателя – «Труженики моря», «Собор Парижской богоматери», «Человек, который смеется», «Отверженные» – и глотал их с жадностью, с упоением, с восторгом, – даже на улице, ничего не замечая вокруг, шагая в облаках  известковой  пыли.

«Взмахами кисти, почти похожей на метлу, он рисовал портреты гигантов, – взволнованно писал А. Н. Толстой через 40 лет в статье «Великий романтик». – Гневными взмахами метлы он разогнал мещанские будни и увлек меня в неведомый мир Большого Человека.

Он наполнил мое мальчишеское сердце пылким и туманным гуманизмом…

Справедливость, Милосердие, Добро, Любовь из хрестоматийных понятий вдруг сделались вещественными образами, и пусть они шагали на ходулях!.. Мальчишескому сердцу они казались живыми титанами, и сердце училось плакать, негодовать и радоваться в меру больших чувств».






Схожі твори: