Головна Головна -> Твори -> Гротеск в произведениях Петрушевской

Гротеск в произведениях Петрушевской




Героев рассказа в определенной мере можно назвать, пользуясь словами Бахтина, “карнавальными чучелами”, для которых характерна смешная претенциозность и тяготение к снижающему барахлу, загромождающему их карнавальный рай. Этот псевдорай высотной башни Филина на самом деле оказывается утопическим царством материально-телесного избытка (невероятные слоеные пирожки, последние на земле, рецепт изготовления которых исчезает навеки; веджвудский фарфор, в прямом смысле слова спустившийся с небес, и т. д.), исчезающим как дым и туман при свете жестокой реальности. Этот гротеск – горькая насмешка автора над иерархической моделью советской жизни, якобы ведущей “по делам твоим” с бедной земли на утопически-богатое “небо”.

Эта жизнь иллюзорна – “лишь фейерверк в ночи, минутный бег цветного ветра, истерика огненных роз во тьме над нашими волосами”. В итоге, как пишет Толстая, “и бог наш мертв, и храм его пуст”.

В коротком рассказе “Через поля”, могущем послужить своего рода эпиграфом ко всему ее творчеству, Петрушевская прямо обращается к стихиям, проводя их через “тела” и души своих героев. Бытовой сюжет рассказа прост: два молодых человека идут от железнодорожной станции к дому, где их ждут друзья: “идти надо было километра четыре по лесу, а потом по голому полю”. Открытое природно-историческое пространство уподобляется жизненному пути человека и человечества: через “голую, абсолютно голую разбитую землю, ливень и молнии”. В эту землю что-то когда-то было посажено, но “не выросло пока что ничего”.

Встреча с природой и историей, с жизнесмертью испытывает все силы человека. В этом испытании обнажается естество, которого он, человек цивилизации XX века, стесняется (”я стеснялась тогда всяких проявлений естества и больше всего своих босых ног”).

В конце рассказа героев ждет “теплый дом”, где сидят за столом друзья (”пиршественный” образ, характерный для всего творчества Петрушевской). Тепло еды и питья, тепло дома и друзей “греет душу после долгого и трудного пути”. Автор-героиня сознает, что “завтра и даже сегодня меня оторвут от тепла и света и швырнут опять одну идти по глинистому полю под дождем”.

Герои и героини Петрушевской постоянно стремятся войти в дом, в квартиру, закрепиться в ней, выжить, “получить прописку”. Дом, квартира, комната для них – синоним спасения, выживания. Их жизнь протекает на пороге. Квартира становится своего рода священным местом. В пьесе “Сырая нога, или Встреча друзей” в “своем кругу” (постоянный “хронотоп” Петрушевской) вдруг, в разгар пирушки друзей, появляется некто со стороны – человек, которому негде ночевать (”из Воркуты, проездом в Дрезну”), мечтающий остановиться в этой квартире. Конфликт проистекает именно из этого желания – героя сначала агрессивно выкидывают на лестницу, потом, так же неожиданно, оставляют и даже приглашают выпить, обнаруживая общих знакомых (принимая в “свой круг”).

В пьесе “Три девушки в голубом” подспудный конфликт разворачивается из-за старой полуразрушенной дачи, на проживание в которой претендуют три сестры, первоначально не признающие своего далекого родства. Особой сюжетной значительностью в пьесе наделяется дачная уборная – “скворечник”, построенный жаждущим близости кавалером.

В рассказе “Свой круг” слепнущая от болезни почек героиня (только она сама знает, что скоро умрет) жестоко избивает после пирушки-застолья (где перемешались все пары, и ее бывший муж женат на бывшей жене одного из сотрапезников) своего маленького сына, как бы выталкивая его, спасая для жизни, ибо, потрясенный ее жестокостью, отец заберет сына к себе. Пирушка (тайная вечеря) происходит во время Пасхи. Героиня готовит пиршественный стол с особой тщательностью, а также навещает в этот день – вместе с сыном – могилу своей матери. Через весь рассказ проходит образ смерти, чреватой жизнью: “Алеша, я думаю, приедет ко мне [уже после смерти. -И. И.] в первый день пасхи, я с ним так мысленно договорилась, показала ему дорожку и день, я думаю, он догадается, он очень сообразительный мальчик, и там, среди крашеных яиц, среди пластмассовых венков и помятой, пьяной и доброй толпы, он меня простит, что я не дала ему попрощаться, а ударила его по лицу вместо благословения”. Пощечина вместо благословения – карнавальный жест в гротескном мире рассказа, где за пасхальным столом усаживаются и верный друг, и предатель, и блудница.

Слова-оценки “совесть мира” и “проститутка она профессиональная” в рассказе “Такая девочка” относятся к одной и той же героине, сказаны в одной и той же фразе. “Идейное” за счет гротескного соседства с материально-телесным низом осмеивается, а естественно-человеческое – освящается.

В рассказе “Темная судьба” тридцатилетняя “старая дева” приводит к себе на ночь знакомого мужчину, дабы расстаться с опостылевшей невинностью. Петрушевская подчеркивает в мужском персонаже невероятное обжорство (”непреходящая жажда еды”), огромный живот (”живот не пускал”), “звериность” поведения (”съел, облизал щепоть языком, как собака”), инфантилизм (”толстый ребенок”). Героиня испытывает к “нему” двуединое отношение, “слезы счастья” и “позор” сосуществуют: “суженый был прозрачен – глуп, не тонок, а ее впереди ждала судьба, а в глазах стояли слезы счастья”.

Пожилая Паня (”Бедное сердце Пани”) больна сама, инвалид – ее муж, трое детей на руках; действие рассказа происходит в женской больнице, в отделении патологии. Все сословные – и интеллектуально-культурные – перегородки в этом мире “брюхатых, стонущих баб” порушены, не существует никакой иерархии, все – равны. Паня, которая может при своем больном сердце умереть родами и оставить своих троих детей сиротами, хочет одного – сделать аборт, однако врач, по всей видимости, все-таки вынимает из ее старого, больного чрева плод: недоношенного ребенка, девочку с прелестным лицом величиной с яблоко. Таков у Петрушевской “мир наизнанку” – болезнь и смерть (”убийцей” называют Паню), порождающие жизнь. Нужно особо сказать о языковом гротеске у Петрушевской. Она сочиняет и в жанре нарочитой словесной бессмыслицы, соединяющей звуки в слова, а слова – во фразы тоже по принципу гротеска.

Размышляя о родстве идей Бахтина (о гротеске и смеховой культуре) и творчества Петрушевской и Толстой, я далека от вывода, что на них “повлиял” Бахтин. Эпоха освобождения человека может политически завершиться неудачей, новыми идеологическими, экономическими заморозками или даже крахом. Освобождаться от страха стала и литература, трагическим реквиемом сопровождая тени погибших в самой зловещей и страшной катастрофе XX века – советской. Однако настоящее освобождение приходит тогда, когда оживают, казалось, навсегда замерзшие почки культуры, приговоренной к заключению не только по политическим, но и по эстетическим мотивам. Михаил Бахтин знал это лучше всех – и поэтому он своей теорией гротеска как бы предсказал появление прозы, названной А. Синявским “утрированной”, и таких талантов, как Петрушевская и Толстая.

Пьесы Петрушевской собраны в книгу драматургии “Песни XX века”, а цикл ее рассказов недавно появился в журнале “Новый мир” под названием “Песни восточных славян”. Предваряя цикл подзаголовком “Московские случаи”, Петрушевская пишет: “Случай – это особенный жанр городского фольклора, начинающийся обычно словами: “Вот был такой случай”. Случаи рассказываются в пионерских лагерях, в больницах, в транспорте – там, где у человека есть пока время”. Петрушевская сознательно выбирает самый что ни на есть низкий, вульгарный, наипошлейший жанр, – да и кому он, этот городской устный рассказ-случай, казался вообще жанром! Этот жанр чрезвычайно близок к широко распространенному ранее жестокому романсу. (Я думаю, что “песня”, скрещенная со “случаем”, и есть на самом деле современная эманация жанра жестокого романса.) Жестокий романс возник в низовой городской культуре на грани XIX-XX веков, а затем с новой энергией появился в послевоенное время (песни, распеваемые инвалидами в электричках). Видимо, не случайно действие большинства из “московских случаев” Петрушевская отнесла к послевоенному времени.

Для жанра жестокого романса всегда характерны контрастное сочетание низкого и высокого социального стасуса героев (вор, проститутка, женщина-убийца, мужик – и летчик, инженер, генерал), авантюрный сюжет (преступление), высокая моральность (наказание), присутствие фантастических сил (тайна), изложенные вульгарно-городским просторечием (”мещанский”, “галантерейный” язык). Новый расцвет жестокого романса в послевоенное время был обусловлен, во-первых, нормальной народной реакцией на ложь и пошлость официального искусства, опять принявшегося насаждать мифологию “высокого”, “светлого” и “широкого”. Во-вторых, в этом жанре запечатлелась мечта людей о “неидеологизированной” жизни, в которой обязательно восторжествует справедливость, добро победит зло, которое само себя обнаружит. В-третьих, “галантерейный” язык, по-своему, конечно, но противостоял советскому канцеляриту, “новоязу”, а также псевдонародному языку, на котором были написаны так называемые “народные” песни и поддельные частушки. В-четвертых,- и, может быть, это было самое главное – в жестоких романсах пелось о концентрированных человеческих чувствах, намертво игнорируемых советской литературой: ревности, мести, бессмертной любви. Здесь не было никакого “производства”, никакой “битвы за урожай”, никаких жизнерадостных “гимнастерок”. Была реальная жизнь – с преступлениями, грязью, смертью, любовью, исступленными чувствами. Жестокий романс заменял людям “современного” Достоевского.






Схожі твори: