Головна Головна -> Твори -> Героиня рассказа Татьяны Толстой “Любишь – не любишь” как эстетический феномен

Героиня рассказа Татьяны Толстой “Любишь – не любишь” как эстетический феномен




Маленькая героиня рассказа Татьяны Толстой “Любишь – не любишь” идет с отцом на барахолку. По контрасту с бедностью послевоенной жизни детское воображение поражает то, что было и будет многократно осмеяно как в официальной, так и в неофициальной советской культуре – очевидная пошлость. “Мелькали изумительные клеенчатые картины: Лермонтов на сером волке умыкает обалдевшую красавицу: он же в кафтане целится из-за кустов в лебедей с золотыми коронами; он же что-то выделывает с конем…” Девочке хочется “всего-всего: и вазочек, и блюдечек, и цветастых платков, и совиных чучел, и фарфоровых свиней, и ленточных ковриков!” Но неумолимый отец покупает только то, что необходимо, – абажур. “Теперь он наш, он свой, мы его полюбим”.

Абажур, и коврик с лебедями, и фарфоровая зверюшка, и кошка-копилка, и бумажные цветы – на все это было поставлено клеймо пошлости, идеологического неприятия как со стороны тех, кто пропагандировал “социалистический” образ жизни, так и со стороны либеральствующей интеллигенции. Этот ряд вещей и обустроенный ими стиль жизни воплощал мещанство, мелкобуржуазный быт, плохой вкус.

В разряд вещей, идеологически клишированных как “мещанская пошлость”, входили отнюдь не только коврики и копилки (или герань на окошках). Сюда начали втискивать все то, что определяло “до катастрофы” и нормальный обиход: крахмальные салфетки и скатерки, столовое серебро и фарфор, разделение комнат в квартире по их функциям. Советский человек должен был демонстрировать свой вынужденный аскетизм как принцип, спать там же, где есть, а есть – там, где работать.

Борьба с “дурным вкусом”, с “пошлостью” и “мещанством” продолжалась в советской литературе практически беспрестанно и велась, подчеркиваю, как бы с разных (”пролетарски-советской” и “оппозиционно-интеллигентской”), но с единой по сути – не только нравственной, но и классовой (антибуржуазной) позиции.

В статье “Литература и революция”1 Луначарский обрушил пафос своего выступления против буржуазии и ее культуры (”загадила, насколько могла” все то, что дала ей французская революция). Буржуазная культура объявляется “безвкусной” и “ярмарочной” (вот с чем аукается барахолка Татьяны Толстой). Луначарский воюет более всего против “безвкусия” буржуазной жизни, приравнивая к нему “терпкое… разложение анархо-богемской культуры западных кабачков с ее своеобразными гениями декаданса”, и заключает: “пышность эстетизирующей интеллигенции есть только зелено-золотые разводы на застоявшемся пруду”.

Этим “разводам” противопоставляются “бедность пролетариата”, “обнаженность весенней почвы”, на которой начнут звучать вскоре “все инструменты человеческого духа”.

Отрицание “безвкусия” и “пошлости” носило характер идейно-эстетической установки. “Законы быта да сменятся Уравнениями рока”, – заявлял Велимир Хлебников в “Воззвании Председателей земного шара” (апрель 1917 года).

Эту смену запечатлел Александр Блок в статье “Русские дэнди” (май 1918 года). Быт – в традиционном его понимании – просто-напросто прекратил свое существование. Таксомотор, “совершенно уже развалившийся под ударами петербургской революционной зимы и доброго десятка реквизиций, нырял, как утка, по холмистым сугробам”. За время выступления таксомотор уже “реквизировали” – поэту пришлось возвращаться по зимнему Питеру пешком. Молодой человек “на быстром шагу против ветра” читает Блоку свои стихи. Блок поражен – неужели его не интересует ничего, кроме стихов? И вдруг слышит в ответ: “Мне сегодня негде ночевать…” Вину за свое опустошенное состояние молодые возлагают на символистов; и, размышляя об этом, Блок приходит к мысли о “великом соблазне – соблазне “антимещанства”, насаждавшемся, среди прочих, и им самим.

В ответе на анкету “Что сейчас делать?” (датированном тем же голодным маем 1918-го) Блок предугадывает розановское апокалиптическое видение России – тоже, заметим, бытовое.

Сначала – Розанов: над Россией с лязгом опускается железный занавес; представление окончено. Зрители встали, чтобы идти домой – “но ни шапок, ни шуб не оказалось”.

А теперь – Блок: “Художнику надлежит знать, что той России, которая была, – нет и никогда уже не будет… Та цивилизация, та государственность, та религия – умерли. …Они утратили бытие…” Они утратили и быт.

В мае 1918-го Блок говорит о гибели старой цивилизации и европейской культуры с пафосом обреченного восторга в статье “Катилина”, приветствующей революционный “ветер”, сметающий старый быт, ветер, который “поднимается не по воле отдельных людей”. Но в заметке от 21 марта 1920 года “О Мережковском” Блок трагически переосмысливает свою подхваченность этим ветром: “Заразительно и обаятельно – вновь и вновь – действовала на меня эта насыщенная атмосфера строгой литературности, большого вкуса; Европой пахнет”. И продолжает ностальгически: “Культура есть культура
– ее, как “обветшалое” или “вовсе не нужное сегодня”, не выкинешь. Культуру убить нельзя…”

Хлебников с железной и неуклонной последовательностью соединяет “modus vivendi” и “modus scribendi”. Преодолевая миросозерцание символистов и их поэтику, Хлебников “преодолел” и их образ жизни – долгие вечерние встречи, чтение стихов, манеру одеваться. Изысканной речи и знаковости манер символистов футуристы противопоставляли лубок, рекламу, плакат, городской фольклор: разрушали границу между “искусством” и “жизнью” до тех пор, пока и сама жизнь не была разрушена. Безбытный Хлебников, не имевший (и не желавший иметь) места, где преклонить голову, носил стихи в наволочке. В воззвании “Всем! Всем! Всем!”, датируемом 1920 годом, Хлебников воскликнет: “Какие порочные обычаи прошлого!”, а в заметках “О современной поэзии” (май – июнь 1919) напишет о стихах Алексея Гастева как о “заводском гудке, протягивающем руку из пламени, чтобы снять венок с головы усталого Пушкина – чугунные листья, расплавленные в огненной реке”. Широко известны ниспровергающие будетлянские призывы “сбросить Пушкина с корабля современности” – слова об “усталом Пушкине” известны гораздо меньше…

Борьба с традицией стала для Хлебникова и Маяковского и борьбой с бытом, закрепляющим традицию в обыденной жизни как ритуал; борьбой с клише, с тривиализацией традиции. То есть с традицией, ставшей тривиальностью, выродившейся в вульгарность и пошлятину. Борьбой с высокопарностью обожествления “высокой культуры” – в отсутствии иронии и тем паче самоиронии.

Отсюда – борьба с памятником.






Схожі твори: